3
0Но вслед за совестью приходит какое-то упоительное наслаждение, отрезающее пути к сопротивлению. Ни взбрыкнуть, ни оттолкнуть.
Когда Исаев обхватывает мое лицо, и первый отрывается от губ, мне кажется, что только что меня отсоединили от прибора жизнеобеспечения.
Я вперяюсь взглядом в его глазищи, распахнутые так широко, что в отражении невозможно красивых глаз, обрамленных длиннющими темными ресницами, я вижу саму себя, ошарашенную с приоткрытым ртом.
По спине водопадом льется стыд, приправленный жаром и непонятно откуда взявшимся сожалением о том, что я все-таки нарушила этику.
Но я не жалею, что мы поцеловались, и может прямо сейчас хочу провести пальцами по губам, но не смею оторвать их от плеч. Все же опускаю неловкий взгляд, напарываясь на нашу совсем нескромную позу, и начинаю понимать, что я сижу верхом на нем, прямо упираясь всем сокровенным в бугрящийся подо мной член.
Сижу не полностью, потому что Исав все это время удерживает меня, чтобы я не ерзала на раненом бедре.
Господи…Какой стыд.
— Как вкусно, — довольно заявляет, улыбаясь, как Чеширский кот.
От затапливаемого меня стыда я не знаю, куда деться. Боже.
— Боже, тебе нельзя напрягаться, а я… — Слегка поерзав, я еще сильнее прижимаюсь грудью к его стальной груди, ладонью упираясь прямо в выпирающие ключицы.
— А ты очень легкая, — он скашивает мою натянутую фигуру чуть ниже, насильно впиваясь в меня мужским достоинством, и на мгновение я почти теряю связь с реальностью.
Дыхание сбивается сильнее. Закрываю глаза и так сильно жмурюсь, что перед глазами появляются разноцветные точки. Кошмар. Кошмар! Резко открываю глаза.
— Ну ты чего? Яночка, ты же такая молодец. Перевязала меня, а если и могла бы в обморок упасть, то только от того, какой я неотразимый, — улыбается теплее, прижимаясь лбом к моему, и так смотрит, что я забываю, что он бабник, который меня только за сегодня зажал и поцеловал дважды.
Так вообще бывает? Чтобы так смотрели?
Не моргая. Не дыша. В глаза и в душу, а потом на губы и так поджимает свои, будто бы сожалеет о чем-то или очень хочет повторить. Боже. Я тоже хочу не то забыть, не то повторить или повторять все время, но вместо этого слегка упираюсь ладошками в плечи, отталкиваясь назад.
— Нельзя так, там же открытая рана, а я сверху…
— Я могу быть сверху, — шепчет в ухо, цепляя мочку. Господи. Ну откуда ты такой танк прешь?
— Богдан… — обрубаю его, включая наконец-то мозг.
Он опять клонит туда, куда очень хочет, а ты тут таешь в его руках. Зарубкой захотела стать?
— Извини, ну пошутить немного можно? Улыбнись, Облачко, у нас все получилось, — самодовольство распластывается по лицу Исаева бесконечным полотном.
