Вдова на выданье

Спотыкаясь, влипая ботиночками в дерьмо, я неслась, уповая, что дорогу запомнила — впереди большая колонна во имя чуда избавления от чумы, от колонны — направо, там снова взять лихача. Я запыхалась, легкие жгло, адски хотелось пить, сердце выпрыгивало. Посреди улицы раскорячился самоходный экипаж, и бравого молодого купца брали в кольцо недружелюбно настроенные извозчики. Лошади ржали, обстановка накалялась, я покачала головой — историческое событие, чему я свидетель! — и пролезла между телег к обочине.

— На Зареченские склады! — завопила я, тревожа сонного ваньку. — Пять целковых!

Бешеные деньги.

Я успею, я не могу не успеть. Взгляд застила пелена, пульс зашкаливал, я мчалась вершить правосудие, от этого зависела моя жизнь. Город становился ниже, тише, беднее и зеленее, маячила вдалеке знакомая сирая окраина, и утомленная лошадь ковыляла по засохшим колдобинам.

Купцы завершали сделки, ругаясь и размахивая руками, никто не церемонился ни с кем, и присутствие людей успокаивало. Я махнула ваньке — останови, слезла, посмотрела на дом — еще немного, и он осядет, как мартовский снег.

— Поди сюда, — велела я ваньке, нервно оглядываясь на пустые окна.

Я крикнула Евграфу, куда ему срочно нестись с полицией, но понял ли он меня? — Стой у двери. Услышишь крик, сразу беги ко мне, и я дам тебе двадцать целковых.

Я оценила чужую жизнь, зная, что для ваньки это огромные деньги, свою же жизнь я не ставила вовсе ни в грош. Дверь оказалась заперта, я постучала, чувствуя, как ванька таращится мне в спину, и приготовилась ждать, а после — просить ломать эту чертову дверь или бежать к черному ходу, но на пороге возникла Клавдия.

— Ты одна? — глухо спросила я, отстраняя ее и проходя в заброшенный склеп.

Клавдия не ответила, я вынюхивала в крысиной тухлятине лаванду или родной ресторанный запах и не выдержала: — Я спросила, ты здесь одна?

— Я давно одна, словно ты не знаешь, — хрипло, будто не говорила ни с кем уже много дней, произнесла Клавдия. — Я живу милостыней и собираю по вечерам отбросы по соседским домам.

Домна держала на веранде немало припасов, успела заготовить еще, и Клавдия стремилась меня разжалобить. Я выглянула на улицу, отпустила ваньку, и редко я видела такую горечь на лице. Двадцать целковых — капитал, ну прости, друг, не сегодня.

— У меня добрая весть, — объявила я преувеличенно бодро, закрывая за собой дверь на засов. — Николай приезжает. Прислал письмо.

Полумрак накрыл нас вуалью, паутина клеилась на лицо, как тейпы.

— Скоро зима, — невпопад сказала Клавдия, явив к новости полное безразличие, и махнула рукой в сторону спальни: — Проходи, я сейчас.

Ни слова о пропавших бумагах. Я обходила высохший крысиный труп, раздавленную яичную скорлупу, чашку, в которой зародилась и погибла цивилизация.