Вдова на выданье

— Как нарочный письмо принес, мы аж… ох, барыня, что вспоминать, грамоте-то не учены! А учитель уже ушел, Фенечка барчаток гулять увела… А тут Мирон! Читай, говорим, а он ни в какую, мол, то барыне письмо, и шкатулку все просил… забыл я шкатулку, барыня! А как прочел… Я уж ждать не стал…

«Первее доклада государю-императору обниму тебя, сестра милая! Остаюсь брат твой и слуга покорный Николай», — осилила я последнюю строчку и смогла наконец вздохнуть. На кухне стояла тишина, будто в склепе, слышно было, как шкворчит на сковороде пригорающее мясо и в зале гости клацают вилками.

И противный обезьяний скрежет губернаторши, чтобы ей пропасть.

— Приму у барыни плату, — невпопад объявила я, возвращая письмо. — Теперь все хорошо будет, Евграф.

Я вышла, не чуя ног. Я не знала своего брата, но была уверена, что все будет хорошо. Я со всем справлюсь. Я из такой ямы вылезла, из такой нищеты, ведь казалось, не будет никакого просвета. Губернаторша перестала голосить, я повернулась к княгине.

— Я, ваше сиятельство, в городе хотела детские площадки сделать, — проговорила я медленно и отчетливо, чтобы она поняла.

— Послала за бумагами, но… я могу их привезти лично вам или вашему супругу?

— О, да! Да! — закивала Орехова и полезла в ридикюль. Я притворилась, что мне не завидно.

Мне не завидно, вовсе нет, я прожила уже этот этап увлечения брендами, тряпками, шмотками, ну и что, что мне опять совсем мало лет, что мне хочется дразнить всех вокруг своей успешностью и тем, что я могу купить весь этот мир, какое ребячество.

— Да, это замшетельно! Мой муш будет рад! Я буду рад! Мой муш есть… как это? Товарищ министра просвещения! — неожиданно правильно произнесла она.

— Мы будем ошен рад!

На столик легла новенькая бумажка в двадцать целковых. Возмущенно затрясла кудряшками губернаторша, размахивая облезшим веером, но Орехова осталась непреклонна.

— Нет, нет! Это достойно! Замшетельно! Зер гут гешмект! — настаивала она, и я не сопротивлялась, разве что для приличия.

Губернаторша жадным взглядом проводила купюру, которую я ей назло запихнула в лиф. Время шло к вечеру, гости занимали все больше столиков, и половые принимали у них заказы.

На кухню я зашла с чувством, что выиграла сражение и сама не заметила, как это произошло. Сил не осталось, я рухнула на первый попавшийся стул, прикрыла глаза, попросила воды. Шла самая страда, поварята носились как угорелые, Евграф в углу что-то жевал.

— Где Леонида? — желчно спросила я у поваренка, негодующе осматривая кухню. — В зале женщины, пусть идет подавать.

Я сунула ему чашку, и надо было встать, но немощь была безумная.