Вдова на выданье

— А ведь Лариса в Николая была влюблена, — сказала я, и Парашка вздрогнула, а когда повернулась к выпрямившейся мне, уже даже не плакала.

— Да что ты, матушка. — В голосе ее было такое мучительное равнодушие, что я узрела момент истины. — Благодетельница-то светленькой родилась, сестрой стать мечтала, в приории жила, а свет к отрочеству и пропал. Какая любовь, кощунница, вот покарает тебя Всемогущая за язык-то твой без костей! — гневливо замахала она на меня руками, и я с облегчением перевела дыхание. Хотя бы Парашка приходит в себя, а не замкнулась на вновь переживаемом горе.

Но кто-то же писал это письмо, хотя Николай — не такое редкое имя.

И как-то не складывается: Лариса и служение местному божеству. Якшина губернаторшу назвала паскудой, да она просто золовку мою не видела никогда.

— А Леонидка, та — да, — задумчиво протянула Прасковья и разгладила курточку, я, опомнившись, положила на стол пуговицу, чтобы пальцы она мне не жгла. — Вот эта дрянь хвостом перед барином крутила. Скажу, матушка, я тебе: что ее благодетельница погнала — так за дело. Вестимо, вытравила Леонидка плод, а от кого понесла? А? От кого?

Глава двадцатая

Дочь Домны, вспомнила я.

Леонида, к которой любящая мать бегала по ночам втайне от хозяйки. Бегала — куда, и бегает ли сейчас, когда они остались вдвоем, хозяйка и прислуга, и обе родственницы.

Парашка что-то бурчала, изобретая варианты отцовства ребенку Леониды. Но меня мало интересовали те, кто не мог иметь ко мне отношения.

— Отец ребенка Леониды — мой брат? — спросила я. Что ответит Парашка, насколько ее осведомленность достойна доверия, или она пересказывает мне все те же сплетни?

Стоп.

Что если я знаю не все — не про семью, родную или мужнину, а про законы, и в них и кроется разгадка убийств?

Парашка, как назло, будто в рот воды набрала и смотрела на меня, выпучив глаза. Пару минут я подождала, потом терпение закончилось, я хлопнула ладонью по столу, но умеренно:

— Отец ребенка Леониды — Николай? Мой брат? Говори!

Парашка выдохнула. Выражение лица мне было отлично знакомо — «ох и дура ты, барыня, у меня».

— Так… вестимо, Леонидка так благодетельнице сказала, — Парашка надкусывала каждое слово, пробовала на язык, съедобное ли оно, но постепенно раздухарилась до гласа трубного.

— Клавдия покойная, та в слезы да крик. А благодетельница зубья свои и показала, аспидка, и Леонидку из дому вон!

«Клавдия Сергеевна, да сбережет ее вечный покой сила великая, Леониду мою не жаловала…»

— Тише ты, орешь как баба базарная, детей разбудишь! — вполголоса рявкнула я. — Погоди, ничего не путаешь? Точно Лариса из дому ее погнала? Клавдия Леониду не любила, и Домна мне плакалась, что…

Я осеклась.