Личный интерес

На премилом личике отражается испуг, что довольно сильно обижает - я никогда не причинял умышленного вреда ни ей, ни какой-либо другой женщине.

- Он самый. Привет, рыба моя. — Чмокаю её в щёку. Интересуюсь полушёпотом: — Где?

- Кто? - так же шёпотом отвечает она.

Не было б так гадко, я бы захохотал.

Что ж, отправляюсь на поиски. Мой друг детства всю жизнь занимался боксом, надо быть полным идиотом, чтобы разоблачать его с голыми руками. А я, хочется верить, интеллектом не обделен, поэтому убираю телефон в карман, достаю заряженный пистолет, снимаю с предохранителя и иду первым делом в спальню.

Пусто.

Собираюсь проверить гардеробную, в этот момент дверь в ванную распахивается, и в комнату заходит мужик с полотенцем на бёдрах."

"Худой. С кучей татуировок. Гладкий как стёклышко: на лице ни морщинки, ни прочего дефекта. Я бы мог решить, что вижу этого человека впервые.

Но единственный взгляд в глаза и сомнений не остаётся.

Ахуеть.

Нет.

Вы не поняли: я в ледяной, мать её, ярости!

Внимательно изучаю.

Таким тощим в последний раз я видел Алтая лет в пятнадцать.

Мы всегда презирали любые татуировки всей душой. Так, какого дьявола?

А ещё шрам.

Шрам на лице был неоперабельный. Неоперабельный ли?

Все эти мысли проносятся за секунду, сердечная мышца долбит по рёбрам всё сильнее.

Кто-то прихватил полтора лярда наличных и прекрасно себя чувствует.

Я был прав.

На мгновение ненависть ослепляет, я поднимаю руку и целюсь в Адама Алтайского, мать его, из заряженной пушки.

Он не двигается. Вообще никак не реагирует.

- Где у Алтая совесть была, там хуй вырос. Так про тебя её батя говорил? — ядовито посмеиваюсь, киваю на мелкую.

- Святоша, ты что, мать твою, делаешь? - басит. - В номере дети. Пистолет убери.

У него даже речь изменилась: южный акцент полностью исчез. Я столько раз просил от него избавиться, дескать, несолидно. Адам утверждал, что не выходит. Лжи столько, что я уже не уверен, была ли хоть где-то правда.

Левая рука снова немеет, и я хочу переложить пистолет в правую.

- Стой ровно. Тебя тоже касается, Рада. Потянешься к сумке, ящику стола — я стреляю.

- Исса, — шепчет она, - родненький.

Святоша, Исса - прозвища из прошлой жизни.

- Не передать словами, как я разочарован, — подхожу ближе в воскресшему Алтаю. — Живой. Мать твою. Живой, здоровый и в блядских татуировках, как позорник-уголовник!

- Рада, иди к детям и закрой дверь.

- Дава, я....

Дава, мать его.

- В комнату. Сейчас. Савелий, она уйдет и стреляй, раз решился. Не на глазах.

А я всё ещё пытаюсь справиться с восхищением от того, как ловко он спиздил бабки.