Штрафники не кричали «Ура!»

Но потом понимает, что таится в этом предложении какой-то подвох. Он отрывает взгляд от своих сокровищ и оглядывает смеющиеся лица.

— Це добре було бы… — осторожно повторяет ефрейтор и оглядывается на старшину: — Як с конями обращаться, я зрозумию…

— Э нет, Микола… — разъясняет старшина. — Коней не будет…

— А як же обоз без конив?… — непонимающе переспрашивает Пивденный.

— Дак если ты будешь начальником обоза, кони не нужны будут. Ни кони, ни телеги, ни обозники. Ты ж один весь обоз в мешке своем унесешь!… — не сдержавшись, в общем громе хохота разражается смехом Кармелюк.

— Представляешь, какая польза и экономия для батальона? — Кармелюк сотрясается от смеха, что вызывает строгое замечание Зиночки. Пивденный ничего не говорит в ответ, а только быстро-быстро складывает свои трофеи в мешок, обиженно сопя.

XVII"

"Веселье, всколыхнувшись волной, рассыпалось на шуточки и прибаутки и вскоре совсем затихло. Слишком велика была усталость солдат. Даже улыбки и смех отнимали у них слишком много энергии. Все опять вернулись к своим молчаливым занятиям. Кто штопал штопаную и перештопаную гимнастерку, кто занимался истреблением надоедливых вшей, кто дописывал письмо домой, начатое, но не законченное перед боем, а кто перечитывал в сотый раз весточку с родины, то и дело поглядывая на фотокарточку семьи или своей далекой возлюбленной.

Наконец, Зиночка закончила обрабатывать рану Кармелюка и принялась забинтовывать ему руку На очереди был Аникин со своей ногой. Он отрешенно наблюдал, как миниатюрные, чуть припухлые пальчики санинструктора ловко перехватывают бинт вокруг предплечья старшины Кармелюка. Тот сидел, зажмурившись от удовольствия.

Как мартовский кот на весеннем солнышке. И усы ему — в самый раз. То и дело выкручивает их кончики по-казацки здоровой правой рукой.

Действительно, за Зиночкиными ручками можно наблюдать бесконечно. Как можно здесь, на переднем крае, среди всей этой грязи и смерти, иметь такие чистенькие ладошки? Чудеса… И вся Зиночка — как воркующая голубка, спустившаяся с небес в гнездовье драчливого, завшивленного воронья. В аккуратненькой, словно только из прачечной, гимнастерочке, в юбочке, так ладно обтягивающей ее округлые бедра.

Ее новенькие, миниатюрного размера хромовые сапожки, голенища которых так мягко обхватывают красивые икры. И пилотка, пришпиленная «невидимками» к белокурым, коротко стриженным волосам, сидит на ее миловидной головке как-то особенно свежо и уютно. По-домашнему. Можно было понять майора. Тот обхаживал ее бдительно, даже сурово — как марал в сезон осеннего спаривания. Никого к ней не подпускал, доводя ситуации до скандала и глупостей. Причем доставалось зачастую как раз Зиночке.