63
0– Ничего себе…
То ли от того, что говорить было решительно не о чем, то ли от того, что слишком многое хотелось сказать, Маня чувствовала себя дурой.
Она сто лет ни с кем не гуляла просто так!.. И «не просто так» тоже сто лет не гуляла! Иногда на завывания Мани о том, что никто, никто не везет ее в Архангельское или ЦПКиО и не развлекает там всевозможными развлечениями, отзывалась Викуся и предлагала свои услуги в качестве компаньонки. Маня соглашалась, но все получалось наоборот – она развлекала Викусю последними новостями, сплетнями и историями «из жизни замечательных людей», а потом обедом в каком-нибудь шикарном месте, но это было не то, не то!.
Впрочем, кажется, ее нынешнего спутника молчание ничуть не смущало – не то что Маню!
– А вы знаете, сколько колонн у этого собора? – ни с того ни с сего вопросила она, решив, что должна вести интеллектуальные разговоры.
– Нет, – ответил он, помедлив. – Что-то много.
– Давайте считать?
– Нет, – отказался он. – Не будем.
Вот вам и весь сказ. Считать не будем.
На нет и суда нет.
– А я вас потеряла там, в магазине, – призналась Маня.
– Я хотел попросить у вас автограф, а потом решил, что лучше воспользуюсь служебным положением и попрошу в более… спокойной обстановке.
Она покосилась на него.
Он был ниже ростом, и косилась она немного сверху вниз. Ветер трепал ему волосы, раздувал пальто, и он придерживал ворот рукой в перчатке."
"Ей давно казалось, что он из другого мира, с той стороны Луны, которую никогда не видно даже в самый мощный телескоп, ибо нет такого телескопа, который мог бы повернуть Луну обратной стороной, и теперь, вспомнив все, Маня понимала, почему ей так казалось.
– Я рад вас видеть, Маня, – вдруг сказал он и улыбнулся, глядя в сторону собора. – Не рассматривайте меня так… перепуганно.
– Я знаю, кто вы.
Алекс остановился. Ветер приналег, дунул в лицо, и он зажмурился.
Его змеи, старый душный удав и молодая стремительная кобра, шевельнулись, подняли головы и насторожились.
– Что вы хотите сказать?
– Я вспомнила, Алекс. У меня превосходная память.
– Так, – сказал он, чтобы сказать хоть что-нибудь.
…Самое плохое, что только могло случиться, – случилось. Изменить ничего нельзя. Все, что было припрятано глубоко и надежно, теперь вновь окажется на виду у всех – на виду у этой женщины, которая смотрит сейчас так серьезно!.. Все, что казалось забытым – или ему хотелось, чтобы было забыто! – всплывет, как из глубин зловонного водоема всплывает раздувшийся обезображенный утопленник. Придется объясняться, каяться, клясться.
Все сначала. Не хочу. Не хочу!..
