Просто о любви

Станислава, садитесь к нему назад, поддерживайте голову и старайтесь удержать его от лишних движений!

Внешность «ровера», не самого «крутого» и модного, удивила Стаську обманчивостью, не соответствующей содержанию, — весьма и весьма мощный, с ровным плавным ходом и звучащим как музыка мотором.

Василий Федорович или спал после уколов, или не мог открыть глаза от слабости и боли и дышал тяжело, с прихрипыванием, Стася, придерживая его голову двумя руками, все прислушивалась, боясь и предположить худшее.

Понемногу его дыхание выровнялось — уснул, наверное, и она слегка успокоилась, посмотрела в окно, на дорогу. Когда они проехали поворот на райцентр, тихо спросила:

— А мы разве не в районную больницу едем?

— В Москву. Здесь я никого не знаю, — ответил мужчина и посмотрел на нее в зеркало.

Стаська перехватила этот его взгляд и вдруг подумала, что не представляет, как он выглядит. В переполохе она воспринимала его в целом — большой, широкий, высокий, обычное лицо, а вот какое обычное, в деталях и не рассмотрела, только сейчас обратила внимание на его глаза — светло-серые, со стальным отливом и очень усталые.

Какие-то замученно-усталые застарелой, преодоленной, не единожды изматывающей усталостью, с темными, до черноты, тенями на веках и под глазами.

Странно, а ведь совсем по-боевому командовал на блокпосту — здесь мины, там мины, направо, налево, шагом марш! — спокойно, без надрыва и фанатизма.

Вождь, одним словом.

И поди ж ты догадайся, что устал командир!

А еще она детально запомнила его руки — большие, широкие кисти с длинными сильными пальцами, немного покрасневшие.

— Как вас зовут? — ни с того ни сего спросила Стаська."

"— Степан Сергеевич.

— Спасибо вам огромное, Степан Сергеевич! — уж совсем не в огород бухнула Стаська.

Он не ответил. И взгляд отвел на дорогу.

Степан устал дьявольски.

Осатанело, за всякими человеческими пределами. Еще сутки назад он не понимал, как держится, а перейдя тот рубеж, и задумываться перестал.

Он не спал без малого трое суток, но даже при такой непереносимой усталости не мог заснуть в самолете. Его организм был странно устроен — он мог сутками дрыхнуть в поездах, в машине, на корабле в любую качку, не реагируя ни на какие внешние раздражители, вплоть до разбушевавшейся стихии, но никогда не получалось заснуть в самолете.

А летать приходилось много, очень много. И часто. И на разные расстояния, как правило, дальние.