Помешанный на тебе

"

"— Что «и»? Мы просто в пиццерии, всё достаточно невинно, — развожу руками. Нам подают кофе.

Аделина поворачивается ко мне, заглядывая в глаза. Сощуривается. Ух ты. Внимательно ее слушаю. Давай, выдай мне.

— Давай представим, что мы женаты, — начинает она.

О-о-о, блядь! Плохой пример. Мне нельзя это представлять.

— Давай представим, — провокационно ухмыляюсь.

— Так вот, я, как твоя жена, иду с твоим сыном вечером в кафе с мужчиной. Всё нормально? Ты будешь рад, что я хорошо провожу время, пока ты в командировке? — язвительно спрашивает она.

Задумываюсь. Да я порву любого, кто посмеет покуситься на мое.

Но…

— А я создам такую среду в своей семье, что моя жена и ребенок просто не захотят ни с кем идти, кроме меня, — парирую.

— Такой самоуверенный? — усмехается.

— Нет, я просто четко понимаю, чего хочу, — отвечаю, отпивая кофе и внимательно наблюдая за её реакцией. — Когда людям хорошо вместе, они не ищут замену.

Аделина замолкает, крутя чашку в руках. Её пальчики нервно скользят по ободку.

— Не всегда всё так просто, — наконец тихо произносит она.

— Почему же? — наклоняюсь чуть ближе. — Объясни мне.

Я правда хочу понять, — втягиваю ее запах, пытаясь запомнить, чтобы рефлексировать на этом всю ночь, до нашей следующей встречи.

Она бросает взгляд на игровую площадку, где Дюха с восторгом карабкается по лесенке под присмотром аниматора.

— Эта пиццерия… Мы никогда сюда не ходим. Андрею здесь нравится, но его отец считает такие места бессмысленной тратой денег. Дома всегда здоровая пища, никаких сладостей и фастфуда. Режим, правила, контроль.

— И ты с этим согласна?

Аделина пожимает плечами.

— Это правильно.

— Правила иногда надо нарушать.

Если всё себе запрещать, в итоге, когда дорвался до запретного, теряешь контроль. Это маленькие радости. Всё хорошо в меру. Один поход в пиццерию раз в месяц не испортит здоровые привычки.

Вижу, как мои слова попадают в цель. Её глаза блестят то ли от возмущения, то ли от непролитых слёз. Она открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент подбегает Андрей, запыхавшийся, и тянет руки к поданным нам сырным палочкам.

Аделину немного отпускает. Мы едим пиццу, шутим. Дюха болтает с набитым ртом. Аделина вытирает сыну рот салфетками и тоже смеется.

И тут меня накрывает вот этой гребаной несправедливостью. Почему, мать вашу, это всё не мое, а чужое? Того, кто явно это не ценит. Аделина нечаянно капает кетчуп на блузку и, извиняясь, просит меня присмотреть за сыном, убегает в сторону уборных.

— А папа с мамой поругались, — шепотом выдает мне пацан, как родному.

— Да?

Мне стоит заткнуться и не пользоваться ребенком. Но я та еще сволочь.

— Сильно поругались?

— Папа кричал, мама плакала… А потом он уехал, — выдыхает пацан.

Стискиваю челюсти.