Няня поневоле

И сам прикидываю мысленно, сколько потребуется старому хрычу времени, чтобы одеться. Минут пятнадцать есть у нас в запасе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ 26

Назарет

Еще с детства я воспринимал лес как собственного друга. Мне здесь легче дышится. А правила жизни, вернее, выживания просты и понятны. Не то, что в мире людей. Из любой труднопроходимой чащобы можно выбраться, если внимательно смотреть на деревья и звезды и чувствовать себя гостем, а не наглым хозяином. Лес всегда накормит и сбережет.

Но только не в начале апреля. В это время, когда природа только оживает, первыми поднимают голову голодные хищники. И если крупный зверь может обойти стороной, почуяв человека, то мелкие пакостные клещи ничего не боятся и норовят присосаться к каждому теплокровному. Эти твари прячутся на сухостое или ветках деревьев. И сейчас лучше в лес самим не шастать и собак не пускать. Но если человек еще может обезопасить себя снаряжением и химикатами, то псы, по сути, остаются беззащитными. Снаряжение не оденешь и травилками не опрыскаешь. Может слизнуть. Поэтому на встречу со Шмелевым мы с Трофимом выдвигаемся без сопровождения. Захватим быстренько в плен одного старого пердуна и вернемся.

Идем вверх по дорожке, где когда-то ходили с Линарой и Марком. Болтаем о пустяках, боясь затронуть серьезные темы. Говорить по душам — как по минному полю идти. Никто не желает.

Смотрю под ноги, наблюдая, как толстые берцы на массивной подошве легко и весело крушат старый подтаявший снег. Перебрасываюсь короткими фразами с Трофимом, а сам думаю. Думаю… И никак не могу вбить себе в башку ту дикую дичь, в одночасье ставшую непреложным фактом.

В моей жизни и так сейчас какой-то хаос. Случайный порядок. Рушится старый привычный мир. Вот только что придет ему на смену? Но, честно говоря, мне уже все равно. После признаний Ступы найдется ли что-нибудь, более ужасное? Полагаю — нет. Главное, со мной Линара и Марк. А остальное все по фиг! Утрясется… Мне еще предстоит пережить и свыкнуться с мыслью, что моего отца убил мой собственный друг. Пока в башке не укладывается. Не по-человечески как-то! Не по понятиям!

— Смотри, — толкает меня Трофим, и я, приподняв голову, вижу, как из-за бугра движется знакомая фигура.

Федор Ильич Шмелев. Без шапки. В распахнутой куртке. Волосы на ветру колышутся. Жан Поль, мать его, Бельмондо.

— Бахнулся он, что ли? — усмехается Трофим и добавляет сипло. — Что-то мы не так рассчитали, бро…

— Мы ему дали время на экипировку. А он воротник на куртке поднял, и красивый, — фыркаю я недобро и, ускорив шаг, направляюсь к Шмелеву. Он стоит на холме довольный. Ждет.