Колодец и бабочка

Егор Петрович забыл о своей роли невинно обиженного и обнажил клыки. При словах «бабский хор» брови Галины Филипповны полезли вверх.

– Прекратите эту свару! – Она тяжело поднялась, оперлась ладонями о стол. Негодующий взгляд ее был обращен к Выходцеву, и тот притих. – Мы разберемся в конфликте. Жаль, что он зашел так далеко и никто не счел нужным сообщить о нем заблаговременно, это позволило бы нам выступить с предупредительными мерами… – Упрек был адресован Наташе. – А теперь, Наталья Леонидовна, вернитесь, пожалуйста, к занятиям.

– А я?! – плачущим голосом воскликнул Егор Петрович.

Галина Филипповна помедлила с ответом, а потом предложила:

– Вы можете присоединиться к группе Чистякова. У них, насколько я помню, урок начинается завтра в три? Верно, Елена Викторовна?

– В три пятнадцать, Галина Филипповна.

У Выходцева отвисла нижняя челюсть.

– Вы меня что же – выгоняете?

– Помилосердствуйте, Егор Петрович! – Директор глянула на него укоризненно. – Вам предлагают новые условия, мы за индивидуальный подход, вы выразили недовольство – мы идем вам навстречу, хотя группа у Чистякова набрана с начала года…

Наташа попятилась и вышла.

Дальнейшая битва ее не касалась. Если Выходцеву хватит ума сообразить, что надо отступить, он останется цел. Если нет… У Коростылевой выдернули законную, как она полагала, добычу из-под носа, и вдвоем с Галиной Филипповной они от него оставят только пух и перья. Впрочем, Егора Петровича в любом случае жалко не было.

В непривычном молчании вся группа потянулась за Наташей, как гуси за вожаком.

Только на лестнице у Зиночки прорезался голос: она пробормотала, что лифт не помешал бы… или хотя бы поменьше ступенек… Но ее никто не поддержал. Казалось, каждая из них осмысливает случившееся.

Гуськом они просочились в кабинет и расселись по местам."

"Наташа встала за столом и оглядела свой класс. Они обратили к ней выжидательные лица – Зиночка, Коляда, Римма, Костецкая, Лидия Васильевна… Напрашивалась мысль, что нужно сказать несколько проникновенных фраз, поблагодарить их за вмешательство.

Однако Наташа чувствовала, что любое упоминание о сцене в директорском кабинете каким-то образом повредит их победе. Поэтому она молчала. Но в ней крепло ощущение, что здесь и сейчас она – на своем месте. «Никуда не уйду, пусть Коростылева хоть наизнанку вывернется». И кабинет, и ее ученицы, и Татьяна, с которой они договорились встретиться вечером, и все это огромное, сложное, бесконечное лето – все вдруг сложилось в картину, где она была неотъемлемой частью.