7
0
— Серьёзно? Пап! — упрекнула дочурка, — Ты не знаешь, какой породы твой пёс?
— А разве в породе дело? — взглянул на неё.
Она снисходительно хмыкнула:
— А в чём же ещё?
Я доставил дочурку на танцы. И теперь у меня два часа. Два часа, чтобы сделать то самое, ради чего я опять «обиваю порог». Два часа, чтобы выложить правду, которая рвётся наружу. Два часа… Нет, не два! А уже полтора. Время быстро летит. Так что стоит собраться. Я сумею! Я сделаю это. В конце концов, это — мой долг.
Дверь открывается. Настя стоит, удивлённо взирая. Я оценил её новую стрижку. Сказал, что ей очень идёт! И цвет волос, чуть темнее, чем раньше, делает образ каким-то особенно юным. Похожим на тот, из далёких времён.
— Что-то случилось? — пугается Настя.
Спешу успокоить её:"
"— Ничего. Просто… есть разговор.
Она равнодушно кивает:
— Входи, — и, запахнув свой халатик, бросает через плечо, — Кофе будешь?
— С радостью выпью, — я разуваюсь, иду вслед за ней.
Что-то едва уловимое чудится мне в атмосфере. Её равнодушие? Оно адресовано мне, или этому миру? Какая-то тяжесть читается в том, как она ставит чашки на стол, как щёлкает кофемашиной. А после — отходит к окну.
— Так что за тема? — говорит без эмоций. Будто мыслит о чём-то другом.
— Ты… как будто расстроена чем-то? — бросаю «наживку».
Хочу уточнить. Вдруг причина её отрешённости — Виктор? Что, если Настя всё знает? А я только зря изводил себя мыслями — стоит рассказывать ей, или нет?
Пальцы сжимают край подоконника. Она стоит, на него опираясь так, будто боится упасть.
— Да что-то нездоровится, — слышу ответ.
— Надеюсь, ничего серьёзного?
Секундная пауза. Настя вздыхает. Прижимает ладони к вискам:
— Мигрень доконала совсем.
Я выдыхаю. Будто и впрямь испугался услышать диагноз.
— Ну, мигрень — это болезнь аристократов, — говорю с мимолётной улыбкой.
Настя, в ответ на моё утешение, хмыкает:
— Да уж.
Мы ждём, пока кофе готовится. Слышим чириканье птиц за окном.
— Так о чём ты хотел поговорить? — отзывается Настя.
Её профиль на фоне окна заостряется. Она смотрит куда-то в себя.
— Я? А…, - я потираю заросшие скулы. С тех пор, как Снежана уехала, больше не брился. И, кажется, вовсе зарос, — Да о Грузии, — решаю я отодвинуть момент «откровений».
Настины брови взлетают на лоб:
— Точно! Ты говорил, что в июле? Какого числа?
Я, оттопырив губу, пожимаю плечами:
— Я решил не тянуть. Хочу взять билеты число на двадцатое, в июне. Ты не против?
Она закрывает глаза:
— Скорее бы. Я хоть отдохну от неё.
— Наше исчадие ада, — добавляю я с нежностью.
Настя молчит. Улыбается. Смотрит в окно. Эта стрижка, каре, оставила шею открытой. И этот изгиб, такой нежный, такой уязвимый, вызывает внутри меня странное чувство. Чувство боли. И чувство стыда. Я опускаю глаза, подавляя их. Оба.
