9
0
— Знаете, — Драконяша задумчиво отрывается от чтения, и я поспешно отвожу от нее взгляд, палясь по-глупому на пустом месте, идиот, блять, — он мне не нравится, этот ваш Демон…"
"— А он и не доллар, чтоб всем нравиться, — огрызаюсь я, чувствуя себя немного уязвленным. Словно это не про перса сказали, что не нравится, а про меня. За живое задели.
— Нет, я понимаю, что в мире, где не остается никаких законов, никаких моральных норм, то, что сделал Демон, не порицается… — задумчиво развивает свою мысль Драконяша, морща лобик и собирая на нем свои немногочисленные извилины, — но это как-то… Чересчур.
— Он ухаживал, — возражаю я, — она же пугливая, бегала. А у него время поджимало.
— Все равно не понимаю, — возражает Драконяша, отворачиваясь опять к экрану, а я тут же прилипаю взглядом к округлой жопке, умостившейся в моем кресле, выгнутой красиво пояснице, длинному светлому хвосту волос… Кукла, бля. Рассуждает еще чего-то… Неожиданно злюсь на нее за тупость.
— Чего непонятного, Драконяша? — выдаю прежде, чем успеваю обдумать слова и мысли, — иногда, когда мужика клинит, ему сложно себя тормозить. — Делаю паузу, Драконяша опять поворачивается ко мне, удивленно круглит бессмысленные глазки, и я добавляю, глядя прямо в эти глазки, — особенно, когда объект желания так близок, доступен. И беззащитен.
— Но это же… Это же не по-человечески… — запинаясь, шепчет Драконяша, не отрывая от меня испуганного взгляда.
— Что поделать, девочка, — пожимаю я плечами, — в нас больше звериного, чем кажется.
Хочется добавить: “Тебе ли не знать”, но вовремя торможу.
Впрочем, видя внезапно бледнеющее лицо, понимаю, что моя недоговоренность вполне договорена в голове у девчонки.
— Простите…
Она вскакивает и быстро выходит из кабинета.
А я остаюсь сидеть, тупо пялясь на свое кресло, где она только что сидела.
Ну не дурак ли?
Она-то точно знает, что бывает, когда мужик превращается в зверя…
И я сейчас, похоже, беты лишился.
Глава 15
— И потом вот этак поворачиваешь и сразу разбиваешь, поняла?
Обычно, когда Вера Львовна на кухне, я туда стараюсь не показываться, справедливо считая, что бабе возле плиты мешать нельзя.
Но сейчас прямо торможу, потому что до маразма старой перечнице, как мне до Пулитцеровской премии, разговаривать сама с собой она никогда стремилась, а, значит, кого-то там сейчас жизни учит.
И я даже, блять, знаю, кого.
