5
0– Покуда я вас по кругу водила, чудь вошла в свои землянки вкупе с добром своим, скотом и прочим имуществом, да столбы резные подрубила.
– И что же, заживо себя погребла?"
"– Так все и станут отныне думать. Но очи твои просветлились, и посему знать тебе должно, витязь: не схоронила себя чудь, а в глубины земные удалилась, и добро с собою унесла, дабы зла не сеять. Из каждой землянки есть вход в копи, где мы золото, серебро и самоцветы добываем. А поскольку живем здесь от самого сотворения мира, то нет меры сим подземельям. А теперь и мой черед настал.
Взяла она малый сундук с приданым и сошла на берег.
– Но как же я теперь? – в отчаянии воскликнул Опрята.
– А ты не пожелал, будучи в земле нашей, по чудскому обычаю жить, – говорит Кия. – Вздумал свой утвердить. Нельзя мне с собою такого мужа брать. Тебе тоже по кругам ходить должно.
– Да я ведь в зеркало твое посмотрелся! Твой обычай исполнил!
– Верно, оттого и прозрел, свое отражение в нем увидев. И посему станешь теперь блуждать всюду и меня искать. А как придутся тебе по нраву чудские обычаи, я светочем своим тебе посвечу...
Взбежала чудинка на гору и оттуда рукою помахала. Воевода было вскочить хотел да следом устремиться, но узрел, что руки к деревянным гребям приросли и пальцы уже корни пустили, а сам он к ушкую прилип, ровно смола, впитался, не оторваться сразу. Все ее чародейская сила! Кое-как освободился, весла о камни изломал, выскочил на берег, но Кии уже нет нигде.
Побегал, покричал, да в ответ где-то далеко земля ухнула, словно яр высокий обрушился, и еще какая-то птица передразнила, откликнувшись эхом:
– Кия! Кия! Кия!
А Бог не покарал ушкуйников смертью, ибо не божеское это дело – казнить; он всего-то лишь сжал ладонь, в коей камешки были, и вместе с ними ватагу в горах защемил на веки вечные...
13
Алан как увидел слепой дождь на улице и еще музыку расслышал, так вовсе как безумный стал – выбежал на улицу и стал купаться. Прыгает, хохочет, машет длинными руками, и только космы развеваются.
– Радан! Давай сильнее! – кричит. – И включи погромче!
И впрямь, дождик как из ведра хлынул, а в небе-то тучка не более носового платка...
Тут и Родя, света солнечного опасавшийся, впрочем, как и дождя, тоже выбежал из-под навеса и давай вместе с бардом скакать и что-то кричать. Подурачились так, потом ушли в мастерскую и забрались в подземелье да там и пропали на несколько часов.
Потом оба возвращаются, мокрые насквозь, продрогшие, и Софья Ивановна порадовалась: вроде бы впервые внук ожил, перестал дичиться, глаза его белесые засияли. Порадовалась и к шкафу бросилась, чтоб переодеть их в сухое. Ладно, для внука от Глеба много вещей осталось, ничего не выбрасывала, берегла, но для долговязого Алана трудно что-то подобрать, все коротко.
