5
0
– Да, хорошо, – отвечаю медленно. – А зачем?
– Я не знаю, – девушка растерянно пожимает плечами. – Он не сказал.
– Ну да, конечно, не сказал, – повторяю заторможенно. – Что не сказал?
– Зачем вас вызывал, – осторожно отвечает медсестра.
– А он меня вызывал?
– Анна Николаевна, у вас всё в порядке?
– Да, конечно, Люба, спасибо, – киваю.
– Я Люда, – поправляют меня.
– Простите, Люда… То есть Люба…
– Я лучше пойду, – девушка глядит на меня круглыми глазами и поспешно ретируется.
А я, кое-как собрав мысли в кучу, направляюсь к кабинету заведующего. В конце концов, это его ребёнок…
О, господи! Торможу посреди коридора, не в силах сделать ни шагу больше.
Вот вроде головой я понимаю, что мне просто гормоны в мозг ударили. И всё должно быть нормально. Но ничего не могу с собой поделать.
– Анна Николаевна, вы ко мне шли?
Понимаю глаза на Никиту. Мы стоим возле двери. Значит, всё-таки дошла до кабинета.
– Да, – говорю тихо, а потом, справившись с голосом, повторяю чуть громче: – Да, к вам.
– Отлично! У меня для вас хорошие новости, – он улыбается.
«У меня для тебя тоже есть новость», – проносится в мыслях.
Глава 28
Никита открывает мне дверь в кабинет, пропуская вперёд. Захожу, но не успеваю открыть рот, как он говорит:
– Завтра с утра снимем Соболевского с ИВЛ. Состояние стабильное, показатели в норме. Так что «разбудим» его после пятиминутки и обхода.
Моргнув, смотрю на хирурга в ступоре. Видимо, мозг не в состоянии переключиться.
– Аннушка? – меня обнимают, вглядываются в лицо. – Ты что? Так перенервничала?
– Я… да, перенервничала, – поднимаю на него глаза.
– Всё должно быть в порядке, – он ободряюще мне улыбается, но тут же хмурится. – Милая, что такое? Ты дрожишь?
– Нет, – говорю тихо, отхожу от него на пару шагов, – нет, не переживай, я просто… просто устала, наверное. В таком напряжении была из-за Германа вчера и сегодня.
– Ну хорошо, – он смотрит на меня с подозрением. – Ты поедешь ко мне? Давай заберём Дарси и немного твоих вещей, остальное потом привезём, что будет нужно…
– Никита, подожди, пожалуйста, – прерываю его. – Не торопи меня.
Воцаряется молчание. Наконец, он тихо говорит:
– Я сделал что-то не так?
Качаю головой. Надо уже сказать ему про беременность, но у меня – чёрт знает почему – язык не поворачивается.
– Не молчи, пожалуйста! – на его лице отчётливо проступает напряжение, почти страх. – Если у нас что-то не в порядке, скажи, что! Аня? Я всё исправлю, только скажи!
– Прости, – выдавливаю из себя. – Не волнуйся так. Всё в порядке, – выдыхаю.
Мне просто нужно немного времени. Мне… Герман Эдуардович нужен! Он бы смог меня успокоить.
