Злые клятвы

Два врача обменялись обеспокоенными взглядами.

— Мы думали, вы знаете.

Я недоверчиво качаю головой.

Я собираюсь стать отцом.

Голос Виталия прорывается сквозь гнетущую тишину, пока мой разум пытается сформировать связные мысли.

— Мы можем ее увидеть? — спрашивает он, его обеспокоенность очевидна в его тоне.

— Максимум два человека одновременно, — отвечает врач, ведя нас по стерильному коридору в комнату, где она отдыхает. Мои глаза тут же находят жену, и я чувствую волну облегчения, когда вижу ее лежащей здесь, целую и живую. Врачи очистили ее, но легкие синяки все еще остались — напоминание о перенесенной травме.

Осторожно наклонившись над кроватью, я провожу пальцами по ее щеке, стараясь не повредить тонкую простыню, покрывающую ее тело. Я знаю, что они не могут наваливаться на одеяла, боясь вызвать жар.

Шепчась по-японски, я с трудом подбираю слова, которые бы точно передали мои эмоции. В нашей культуре нет прямого перевода таких распространенных западных терминов, как «моя любовь» или «возлюбленная». Эти слова считаются странными и банальными в отношениях между парами. Даже слово «айситеру», что означает «я люблю тебя», редко произносится в семьях из-за давления, которое оно оказывает на отношения. Но я бы с радостью повторял это каждый час каждого дня до конца своей жизни.

Вид ее раненого и уязвимого тела вызывает у меня боль в груди, которую я не могу игнорировать.

— Навсегда и всегда, — шепчу я ей на ухо. — Я буду любить тебя и соблюдать свои нечестивые клятвы.

Вечно и навсегда.

ГЛАВА 29

Эвелин"

"Кензо выглядит так, будто не спал несколько дней. Он смотрит на меня так, будто сделает все, что я попрошу. В его глазах боль и облегчение. Части того, что произошло, до сих пор неясны, но они медленно возвращаются ко мне.

— Я сообщу медсестре, что ты проснулась, — он сжимает мою руку и переводит взгляд на мой живот.

— Что такое? — он что-то скрывает от меня. Я знаю, что так и есть. Я не спала меньше суток и уже могу сказать, что он хранит секреты. Ладно, проснуться — это натяжка. Я то приходила, то выходила из этого, но я помню большую часть коротких промежутков времени, когда я бодрствовала.

— Давай подождем, пока придет врач, — говорит он мне. Не желая заходить дальше и рисковать спорить, я киваю головой. Кензо улыбается, достает телефон и пишет кому-то сообщение.

— Воды, — говорю я, во рту у меня пересохло. Кензо берет с бокового столика пенопластовый стаканчик и подносит соломинку к моему рту.

— Небольшими глотками.

Мне хочется жадно проглотить все это, но я знаю, что он прав. Когда я заканчиваю, он ставит чашку обратно на стол.

— Кензо, — нерешительно я облизываю губы. — Мне нужно кое что тебе сказать, — я тережу пальцами.