182
0Если дома никого, завтра я вам расскажу, что мы выходили.
— Расходимся, — сказал я.
Обычно молчаливый Минаев спросил то ли с досадой, то ли с обидой:
— Паша, тебя опять пять дней не будет? Никто же бить в перчатках не умеет…
— Я умею! И покажу, — вызвался Рамиль. — И грушу притарабаню, прицепим, да.
Меликов действительно был знаком с азами ударной техники, а большего сейчас и не требовалось.
— Назначаю тебя заместителем тренера! — Я хлопнул Рамиля по спине, она аж вырос от гордости и раздулся.
— Ты бы хоть рассказал, что там в Москве, — прогудел Чабанов. — А то с темы съезжаешь, а нам интересно.
— У него мать болеет, а тебе шоу подавай, — пристыдила его Гаечка.
До главной дороги мы шли все вместе, потом разделились. Вслед за Ильей я завернул в его двор, он остановился, посмотрел на меня пристально и сказал:
— Я читал, что, когда человек испытывает потрясение, он меняется. Начинает понимать языки, которые никогда не знал. Внезапно играет на инструментах, рисует или сочиняет стихи.
— Ты это к чему? — осторожно поинтересовался я, хотя отлично понимал.
— Тебе со мной уже неинтересно, я же вижу. И… у меня больше никого нет. Только родители.
— Нет! — сказал я с уверенностью и постарался, чтобы она передалась другу. — Наша дружба не закончится, обещаю. Просто замотался, сосредоточился. Вот решу проблемы, и все будет по-прежнему.
Вспомнить бы еще, что мы обсуждали в этом возрасте, какими тайнами делились. Илья всегда не очень разбирался в людях, зато удачно женился на Светлане, пусть и поздно. А мне с женщинами то ли не везло, то ли я негоден для семейной жизни, и они со мной портились. Или, может, в отличие от Ильи, чаще полагался на сердце, а не на разум, и не замечал очевидного. Илья же — чистый логик, с детства у него ко всему научный подход.
— Родители сегодня пошли в театр, — сказал Илья, — так что звони хоть обзвонись. А можно видик посмотреть, у тебя-то тоже никого. Оставайся у меня! Круто же!
— Борька с Наташей будут переживать, подумают, что и меня маньяк порезал.
— Да, ты прав.
Он опечалился и замолчал, и к нему мы поднимались молча. Я остановился в прихожей у телефона, Илья протопал в кухню и спросил:
— Ты голодный? Есть овощное рагу, будешь?
— С удовольствием! — откликнулся я и только сейчас понял, что съел бы слона вместе с хоботом.
— Ты звони пока, я разогрею.
То ли это чертова эмпатия, то ли Илья так плохо скрывал чувства, что каждое его движение, каждое слово отражало скорбь. Он мне не верил. Он видел, что лучший друг отдалился и если раньше использовал каждый час, чтобы провести с ним, то сейчас ищет причины, чтобы убежать. И он прав.
