2
0Бедняга билась до последнего – и расшиблась насмерть. Я поняла: цель только одна – выжить. Твердость – помеха, нужно быть мягкой, тогда не сломаешься. Нужно стать ветошью, тряпкой. Я стала. Делала, что они хотели: развлекала Мартина, лаяла, грызла кости… Говорила кротко и покорно, потом вовсе умолкла. Не с гордостью и спесью молчала – за это наказали бы. Молчала со знанием, что всем плевать; что ни скажи – останешься зверем в клетке.
Эрвину становится так стыдно, что он забывает о лихорадке.
- Сестра, я страшно виноват. Должен был прийти намного раньше.
- Нет, ни за что! – в ее словах испуг. – Ты пришел тем единственным днем, когда имелся шанс! Пришел бы раньше – погиб, как и Гвенда!
От мыслей о несчастной женщине обоих накрывает печаль. Вместе молятся за упокой ее души, потом умолкают. Но Эрвина пугает тишина: он слышит хрипы в собственных легких.
- Сестрица, дай теперь я расскажу…
Вот только о чем? Не о бойне же под Рей-Роем, не о Снежном Графе и бароне Айсвинде, не о Ребекке со Степным Огнем… Он описывает то, что может развеять грусть: чудесные Мать-мельницы, таинственное кладбище Ржавых Гигантов. Но тень не уходит с лица сестры, и он бросает главный козырь:
- Представь, каким прохвостом оказался Джемис! Посватался к Нексии Флейм!
Выслушав рассказ, Иона спрашивает:
- Разве ты не расстался с Нексией?
- Расстался, конечно. Еще в прошлом году.
- А Джемис просил позволения на брак?
- Даже дважды.
- И ты позволил?
- Ну, да.
- Отчего же возмущаешься?
- Да как ты можешь не понять! Мало ли, что мы расстались! Нексия любила меня и должна любить дальше, и лить слезы в безутешном одиночестве. Если она так легко заменила меня каким-то кайром – что это была за любовь?!
- Кайром с большой собакой, - уточняет Иона.
- Тоже мне, преимущество!
- А еще, Джемис не кашляет. Ни разу не замечен.
- Издеваешься?
- Конечно. Не умеешь ценить женщин, братец. Тебя давно пора проучить.
Вместе смеются – секунда безмятежной радости, как встарь.
Потом его начинает душить кашель.
* * *Капитан Лид оказался прав: днем было еще неплохо. Настоящий ужас начался ночью.
Они ехали дотемна и долго после заката, выжимая все до капли из себя и коней. Аж после полуночи заметили пастушью избушку, там и встали на ночлег. Дров для костра не нашлось, поели всухомятку, запили ледяным орджем, постелили на пол овчину, легли. Обри нес вахту, остальные захрапели. Но не Эрвин.
Происходило нечто странное: лихорадка ушла, лоб остыл, унялся кашель. Тело сделалось ватным, руки и ноги онемели. Он ущипнул себя – и не почувствовал ничего. Тогда понял: замерзаю.
Болезнь, мороз и скачка забрали все силы. Тело больше не может себя согреть. Эрвин укутался во все, что нашел, накрылся с головой, свернулся калачом – бесполезно, не хватает тепла.
