3
0"
"Каждого беженца допрашивали отдельно. Офицеры много курили и задавали десятки различных вопросов. Старик был предельно искренен и рассказывал обо всем, что знал. Даже поведал о проклятом Грошеве, добровольно подавшемся в полицаи. Поведал и о расстрелянных рядом с храмом мирных жителях Смоленска, но о погибшей цыганской семье все же умолчал.
Беседуя с ним, офицеры постепенно оттаивали.
Да и то верно: какой из старика враг? Тем более документы у него и у Сермягина были в полном порядке. А вот за цыгана Якова и послушника Акима отцу Иллариону пришлось постоять.
— Да пойми ты, старик, — устало настаивал один из особистов, — враг настолько коварен, что может прикинуться кем угодно. Да еще так это повернет, что любая публика поверит!
— Э, нет, — не соглашался Илларион, — уж я-то довольно пожил и хорошо различаю, где попавший в беду друг, а где Иуда…
* * *Отца Иллариона и Акимушку отпустили на третий день — как только Московская епархия ответила на запрос особого отдела и подтвердила личность настоятеля.
Меньше всего вопросов у контрразведки возникло к Ивану Сермягину. С ним все было ясно: позиции под Смоленском покинул, выполняя приказ; в бою получил пулевое ранение в ногу, из-за которого отстал и потерял много крови; на оккупированной территории контактов с противником не имел.
Тяжелее других пришлось Якову Чернову. По сути, его история выглядела правдивой, но для властей и карательных служб люди без документов и с сомнительной биографией во все времена выглядели потенциальными предателями.
Война закружила, разбросала этих людей по разным уголкам большой страны.
Отец Илларион с Акимом после освобождения подались в Москву. Получив в епархии новое назначение, осели в Челобитьеве.
Иван Сермягин поначалу лечился в госпитале под Вязьмой. Однако после начавшегося немецкого наступления в октябре сорок первого его, как и многих других раненых, отправили в эвакогоспиталь, расположенный глубоко в тылу.
Яков пробыл в спецлагере около года. Выйдя на свободу, он продолжил поиски своей семьи и бежавшего из Смоленска табора. Помогли слухи и добрые люди — табор он отыскал в двухстах километрах восточнее Москвы, у муромских болот. А вот следов семьи так и не нашел. Молодая жена Богдана и две славные дочурки словно канули в воду…
Москва
Август 1945 года
Легковых служебных автомобилей, как назло, в наличии не оказалось. Пришлось загружаться в старенький автобус и трястись в сторону московской окраины.
