Озерные страсти

Он очень в вас верил и гордился, нисколько не сомневаясь, что ваша внутренняя нравственная и духовная сила не позволит вам выполнять преступные приказы. И переживал от этого еще больше, понимая все очевидные последствия такого решения. Я передаю его слова практически дословно, хорошо запомнила то, что он тогда говорил и часто повторял.

– Откуда вы его знаете? – спросил Северов, успешно справившись с эмоциями, вернее, прекрасно их контролируя.

– Мы были соседями по коммуналке, – пояснила Аня. – Вы меня, конечно, не помните, мне тогда было всего четырнадцать лет, такая худая, испуганная девочка. Я видела вас всего лишь два раза. Первый – когда вы долго сидели с Константином Григорьевичем в его комнате, о чем-то напряженно беседуя, а я приносила вам чай и пирожки. А второй – когда вы забежали к нему всего на полчаса между какими-то там командировками и были такой возбужденный, веселый, чем-то невероятно взбудораженный, а мы с Константином Григорьевичем готовили вместе на кухне. У меня фотографическая память, я запомнила вас, потом нарисовала портрет по памяти и отдала его Константину Григорьевичу. Он повесил его на стене в комнате и уверял меня, что он ему очень нравится, – и протянула Северову еще один листок, – вернее, два портрета. Этот показался мне менее удачным.

– Похож, – дернул уголком губ Северов, глядя на изображение своего молодого, улыбающегося лица."

"– Константин Григорьевич был для меня очень родным и близким человеком, – призналась Анна. – В тот момент единственным родным и близким. Он спас меня в самом прямом смысле, спас мне жизнь. Когда мы встретились, я была маленькой, напуганной, совершенно потерянной девочкой, переживавшей ужасную трагедию, потеряв самых близких и родных людей. Мне было так страшно и так больно, что у меня в душе все кричало постоянно, без остановки от этой жуткой боли и страха. И никому до меня не было никакого дела. Константин Григорьевич сразу увидел и понял мое состояние и сумел обогреть, исцелить, взял под свою опеку и душевную заботу. Он напоминал мне дедушку Анисима: такой же светлый человек, с таким же неподражаемым, великолепным чувством юмора и искристой какой-то иронией. Он увлек меня новым интересным делом, заворожил рассказами об истории русского костюма и дал мне то, за что я смогла ухватиться всей душой и увлеченностью и выбраться из отчаяния. – Она замолчала, захваченная нахлынувшими воспоминаниями. Отвернулась, торопливо смахнув неудержавшуюся слезинку.

Помолчала, выдохнула, снова повернулась к Антону, улыбнувшись сквозь грусть:

– Я его очень любила. Константин Григорьевич был мне по-настоящему близким человеком. И другом.

– Я вас помню, – произнес Северов ровным голосом, не окрашенным эмоциями.