6
0
Колючка расслабляется, потому что это едва ли не чистое целомудрие, и я коварно пользуюсь моментом: рывком тяну лифчик вниз. Она охает, я тяжело сглатываю:
— Блядь…
У нее красивая маленькая грудь с тугими и припухшими вишневыми сосками. Рот наполняется слюной от желания, а мурашки у нее на коже вдребезги разбивают остатки терпения. Накрываю ее грудь ладонями, поглаживаю большими пальцами колючки сосков.
— Даня…
Закрывает глаза, не выдерживая моего взгляда. Очевидно, там огромными буквами написаны все подробности, в которых я собираюсь засадить ей по самые яйца. Концентрированная порнография — так бы я это назвал.
Поднимаюсь, нависаю над ней, вынуждая откинуться назад.
— Нет, не ложись, — удерживаю от падения на столешницу. — Хочу взять их в рот, Колючка. С того самого дня — просто пиздец, как хочу.
— Ленский… — теперь тихо, почти сладко.
Беру ее за бедро, рывком тяну к себе, надавливаю на копчик, чтобы ее промежность была практически приклеена к моему бугру в джинсах. Трусь об нее пару раз, и мы оба рвано дышим, словно в комнате заканчивается кислород.
Я обхватываю губами ее сосок, мягко посасываю, перекатываю во рту языком. Колючка перестает дышать. Прикусываю его, немного оттягиваю и снова облизываю, как шоколадный шарик.
— Даня… — шепчет мое имя таким голосом, что — черт! — я еще сильнее вдавливаю ее в себя.
— Потрись об меня, Колючка.
Она делает одно неуверенное движение.
Мотаю головой. Слишком много одежды: приподнимаю ее бедра и, кажется, тяну их вниз вместе с пуговицей. Сам не понимаю, как получается, но через секунду Колючка уже в одних трусиках, и лифчике, который болтается у нее на талии. Поглаживаю двумя пальцами влажный тонкий хлопок — трусики у нее тоже белые, простые и совершенно крышесносные. Она пытается свести вместе ноги, но я мрачно усмехаюсь:
— Нет, детка.
— Даня… Стол же…
— Да, стол.
Надавливаю пальцем на ее складки, потираю, нарочно проталкивая ткань трусиков между ними — и буквально охуеваю от того, как отзывчиво и громко она стонет в ответ. Нажимаю сильнее — клитор вжимается в подушечку пальца твердой горошиной. Даже сквозь хлопок такой чертовски чувствительный, что впалый животик колючки дрожит и покрывается россыпью мурашек.
Наклоняюсь к ее уху, и она тут же пользуется моментом — цепляется пальцами мне в плечо, сгребет ногтями, и это именно та порция боли, которая нужна мне, чтобы немного протрезветь и не выебать ее прямо тут.
— Хочешь, сначала языком? — спрашиваю, прикусывая ее за ухо.
— Ленский! — Вскипает — и тут же снова громко стонет, потому что я отодвигаю ткань в сторону, развожу складки двумя пальцами.
— У тебя так не было? — Нажимаю на ее клитор, немного распределяя влагу.
