Грешник

Эйден вздрагивает.

– Ребята, пожалуйста…"

"– Нет, никаких «ребята, пожалуйста», – возражает Элайджа в ярости. – Я попросил тебя всего лишь об одной вещи, Шон, об одной гребаной вещи – чтобы ты позаботился о ней. А не трахал ее, разумеется!

– Ну, очевидно, ты слишком много общаешься с моим младшим братом, так что, думаю, теперь мы квиты.

Элайджа сжимает челюсти, и я знаю, что он борется с желанием броситься вниз по лестнице и выцарапать мне глаза.

– Это совсем другое, – говорит он с заметным напряжением. – Ты знаешь, что это так.

– Это не имеет значения, – повержено говорю я. – Она меня бросила.

– Я все равно тебя не прощаю, – говорит Элайджа. – Ни капельки.

– Какое это имеет значение? На самом деле? Зенни не полюбит меня, мой лучший друг ненавидит меня, а моя мать вот-вот окажется за пределами любви или ненависти. Почему я утруждаю себя спорами обо всем этом? Я заслуживаю презрения, не так ли? Заслуживаю гнева? И как бы хорошо ни было сражаться прямо сейчас, потеть, истекать кровью и вымещать свой гнев на чем-то, вместо того чтобы держать всю эту боль внутри, я слишком сильно люблю Элайджу, чтобы сделать его мишенью моего горя.

Элайджа презрительно хмыкает в ответ на мое молчание, резко разворачивается и возвращается в спальню Эйдена.

Теперь моя очередь привалиться к стене. Я поднимаю взгляд на своего брата, молодого и похожего на медведя своим большим телом и лохматыми волосами.

– Почему ты мне не сказал? – тихо спрашиваю я. – Я бы понял.

Эйден вздыхает и садится на несколько ступенек выше, чтобы быть более или менее на одном уровне со мной. Он упирается локтями в бедра и обхватывает голову руками, ероша волосы.

– Это… Я не знаю. По многим причинам.

Я прислоняюсь головой к стене. Неудачник как любовник и как сын, а теперь, спустя четырнадцать лет после Лиззи, снова показал свою несостоятельность как брат.

– Проклятье, Эйден. Я чувствую себя дерьмово из-за того… что я не был тем, с кем ты мог бы поговорить об этом.

Он вздыхает в ладони.

– Дело не в этом, это… – начинает он снова. – Помнишь поцелуй, о котором я рассказывал тебе в колледже? – спрашивает он. – В мой первый год обучения?

Я помню. Однажды вечером Эйден пришел ко мне домой пьяный и взбудораженный, и когда наконец мне удалось усадить его и накормить тостом с жареным сыром, потому что, конечно же, в тот день он не удосужился перекусить, он признался мне в том, что произошло в предыдущие выходные. Заключительным испытанием недели вступления в братство был какой-то мутный ритуал, включающий тоги, темноту и поцелуи. Для меня все это звучало очень по-гречески, но когда Эйден поцеловал брата слева от себя, это было нечто большее, чем целомудренно-братский поцелуй.