Грешник

Уверен, что не хочешь вместо кофе «Маунтин Дью»?

Я корчу гримасу. Этот эликсир молодости моей мамы – напиток, который поддерживал ее безостановочный образ жизни вечно работающей мамы, неизменного добровольца на протяжении всей моей жизни. Но я терпеть его не могу.

Я заканчиваю с посудой, и мы вместе берем наши напитки в гостиную, где у мамы включен платный канал «ДСТВ». Она садится в свое кресло в углу, который превратился в нечто вроде ракового гнезда из грелок, гигантских больничных чашек и пушистых одеял. Я помогаю ей забраться в гнездышко, подоткнув одеяло под ноги и убедившись, что пульт от телевизора рядом, а ее холодная газировка «Маунтин Дью» в пределах досягаемости.

Новый роман в мягкой обложке лежит на приставном столике, и по привычке я наклоняю его к себе, чтобы посмотреть, читал ли его уже или мне придется стащить его, как только она дочитает. Но в этот момент что-то твердое и небольшое соскальзывает с приставного столика. Нитка с бусинами.

Четки."

"Я моргаю, глядя на них: на матовой коже моего ботинка переливается крестик, а сами бусины горсткой лежат у подошвы. Хлопаю глазами, как будто никогда раньше не видел гребаных четок, но это не так. Я видел их слишком много раз, но почему они здесь, на моем ботинке, почему упали с маминого столика, почему лежали рядом с ее креслом, как будто она ими пользовалась?

Я поднимаю на нее взгляд, и ее и без того широкий рот растягивается в грустной улыбке.

– Шон.

– Что это? – спрашиваю я, и это глупый вопрос, потому что я знаю ответ. Я хочу знать, почему они здесь, зачем они ей нужны? Ей не нужен какой-то фальшивый бог, у нее есть я, ее старший сын, который, черт побери, свернул горы и перерыл землю, чтобы обеспечить ей лучшее лечение.

– Шон, – повторяет она, – сядь. Ты дрожишь.

Сначала я не слушаю и наклоняюсь, чтобы поднять четки. Беру их в руки, словно ожидая, что они обожгут мою кожу, как кислота, или ударят током, но ничего такого не происходит. Это просто груда стеклянных бусин на дешевой металлической цепочке. Они не живые, не волшебные. Просто вещь. Так почему же меня все еще трясет, когда я встаю? Почему не могу забыть об этом, когда сажусь на диван рядом с маминым креслом?

– Ты сказала, – осторожно произношу я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, – когда все это началось, ты сказала, что тебе не нужен Бог. Ты сказала, что не хочешь, чтобы он был рядом, и ты не хотела быть похожей на любого другого больного раком, который становится фанатично верующим перед лицом смерти. Ты сама произнесла эти слова. – Я понимаю, что сейчас обвиняю ее, в гневе сжимая в руке четки, но когда опускаю глаза вниз, кажется, что я держу четки в пламенной молитве. Шокирующее зрелище.