10
0Я для них духовный идол, Афродита, Мельпомена, Талия!
– Где у тебе талия? Доска доской, пожмакать нечего, – бурчала Клава.
– Да меня писали художники, воспевали поэты! – парировала Азя.
Множественное число здесь было ни к чему. Изобразил ее один-единственный портретист, затесавшийся среди юных милиционеров. Правда, небесталанно. Картина в серо-голубых тонах иконой висела в комнате на самом видном месте. Азя была на ней в профиль, худа и величественна, как Ахматова у Натана Альтмана.
Клава презрительно махала на это рукой. Пока соседка жарилась на морях, толстуха пыталась охмурить странного рябого, узкоглазого мента, но безуспешно.
Клава плюнула и отступилась. Правда, вскоре пожалела. В конце лета Икар привел в Азину комнату породистую черноволосую девушку. А рядом с ней сиял и искрился так, будто проглотил люстру из Дворца съездов. Клаве он даже показался красавцем. Атлет, желтая рубашка, звенящие прорези глаз, яркие зубы, улыбка с неотразимой асимметрией.
Аня тоже «клюнула» на Икара и панораму из окна.
– Если что? – нарочито испуганно хлопала Аня ресницами.
– Если диверсия, – объяснял Баилов.
Она бесстрашно оставалась ночевать в комнате Айзенберг, но Икар всегда при этом спал на полу. Аня провоцировала, щекотала босой стопой, спущенной с кровати, его смуглую шею. Он целовал пяточку и прятал нежную ножку снова под одеяло.
Однажды, нагулявшись по городу, вернулись за полночь. В коридоре пахло свежестираным бельем и вареным мясом. Икар сглотнул слюну. Он сильно похудел, пока ухаживал за Бархатовой – шиковал, чтобы накормить возлюбленную в лучших ресторанах, голодал.
– Пойдем, совершим преступление, – предложил он шепотом."
"– Ура! Наконец преступление! – Жизнь для Ани была сплошным сюрпризом.
Они на цыпочках подошли к плите, где в огромной кастрюле с черными сколами эмали булькал Клавин бульон. Икар взял с крючка вафельное полотенце и снял крышку.
