1
0А Лена все сидела, уставившись в окно, и думала, как разбираться с этим делом номер что-то там тринадцать, будь оно трижды неладно.
* * *Дверь кабинета шарахнула в стену. Плащ, висевший на гвозде над столом, свалился мне на голову. Явился младший лейтенант Таганцев — догадался Штирлиц, пардон, судья Кузнецова. Я вспомнила, как читала маленькой Сашке сказку про Василису Премудрую. Или Прекрасную? Сидят гости на пиру, и тут грянул гром, вздрогнула земля, все перепугались, а Иван-царевич и говорит: «Не волнуйтесь, товарищи, это моя лягушонка в коробчонке пожаловала…»
— Добрый вечер, Константин Сергеевич, — приветствовала я Таганцева, выпутываясь из плаща.
— Здрасьте, Елена Владимировна! Вам, может, помочь?
Не надо мне помогать, спасибо большое, сама справлюсь, я привычная. Лучше бы ты научился дверь открывать не со всей дури об стену, а культурно-интеллигентно-тихо-мирно, как нормальный человек.
— Все в порядке, Константин Сергеевич, присаживайтесь.
На сей раз Таганцев явился с пачкой чая «Три слона» и лимоном. Эти дары волхвов младший лейтенант выложил на стол и предложил соорудить кипяточку. Я против кипяточку не возражала. Равно как и против «Трех слонов» с лимоном.
За чаем Таганцев меня рассматривал, после чего со свойственной ему прямотой сообщил:
— Плохо выглядите, Елена Владимировна. Вид у вас того… Уставший."
"Ну, спасибо тебе, дорогой. Приятно слышать, что я того… хреново выгляжу.
Впрочем, Таганцев смотрел с сочувствием и подливал мне чаю. И чего я взъелась? Человек ко мне со всей душой, можно сказать. Ну, не соображает наш Константин Сергеевич, что женщине нельзя говорить: «Ты, мать, того… хреново выглядишь». Но не казнить же его за это?
— У меня дело сложное, Константин Сергеевич. Замучилась. Сегодня встречалась с обеими сторонами. Думала, после встречи определюсь, какое решение принять. И не определилась. Все правы, и все не правы. И американцев жаль, и девчонку эту… Не представляю себе, чтобы у меня Сашку, когда она только родилась, кто-нибудь забрал.
— Сашка — это кто? — спросил Таганцев. Возможно, заподозрил, что снова нарисовался неизвестный ему режиссер или юрист, на худой конец.
— Сашка — это моя дочь, — объяснила я. — Ей тринадцать лет.
Вообще-то, по-хорошему, пора мне заканчивать распивать с Таганцевым чаи и размышлять о сложном деле. Надо брать ноги в руки и ехать домой, к своей дочери. Сашка уже три раза звонила, и последний раз почти в истерике. Сенька, по-прежнему обретающийся у нас, поскольку Натка все еще не разобралась со своей личной жизнью, обслюнявил компьютерную мышь, и мышь теперь не фурычит, а Сашке надо срочно что-то там напечатать.
Сашка орала в трубку, Сенька ревел где-то на заднем плане, в общем — война и немцы.
