0
0Его высокая фигура в безупречном костюме, широкие плечи, четко очерченный подбородок, строгие, но такие родные черты лица… Он поднимал бокал, и золотое кольцо на его пальце сверкало в свете люстры…
— Ты здесь? — его голос выдергивает меня из воспоминаний. — Рания?
— Да, — едва слышно произношу я. — Я слушаю.
— Нам нужно подавать документы на развод, — говорит он деловым тоном, будто обсуждает рабочий контракт. — Мой адвокат уже подготовил бумаги. Будет лучше, если мы поделим имущество по обоюдному согласию, без судебных разбирательств.
По обоюдному согласию? Когда это я соглашалась на развод? Когда соглашалась на то, чтобы тридцать лет нашей жизни перечеркнули одним росчерком пера? В груди поднимается волна горечи, но я сдерживаюсь.
Оглядываюсь на Мурада, который смотрит на меня с тревогой, на маму, застывшую у кухонного стола.
— Да, — отвечаю я, удивляясь спокойствию собственного голоса. — Лучше без судов.
— Отлично, — в его тоне слышится облегчение. — Тогда мы можем встретиться завтра с моим адвокатом и…
— А что с детьми? — перебиваю я. — Мурад и Ахмет уже владеют акциями компании, но Фариду и Лейле тоже нужно выделить проценты.
Пауза.
Я почти вижу, как Рамазан хмурится, как между его бровей появляется та самая морщинка, которую я столько раз разглаживала кончиками пальцев.
— Я уже всё предусмотрел, — наконец отвечает он, и я слышу в его голосе нотки раздражения. Он всегда злился, когда я лезла в его дела. — Разумеется, младшим детям тоже достанутся акции и недвижимость. Я составил список доли каждого.
Перед глазами плывут черные точки. Значит, он уже всё распланировал, разделил, расписал… Пока я выла по ночам в нашей спальне, он методично делил то, что мы создавали вместе три десятилетия.
— И… что мне? — вопрос вырывается сам собой, и я тут же жалею о нем. Как унизительно спрашивать о своей доле у человека, которому ты отдала тридцать лет жизни.
— Ты была мне хорошей женой, Рания, — его голос теплеет, и от этого еще больнее. — Поэтому тебя я не обделю. Тебе тоже положены выплаты и…
Внезапно в трубке раздается приглушенный женский смех, а затем игривый, томный голос:
— Милый, ты там долго? А то я заждалась…
Зумрут.
Это она.
Она там, с ним. Пока мы обсуждаем раздел нашей жизни, она ждет его. В животе у нее растет его ребенок. Женщина, которая моложе меня на шестнадцать лет, смеется над его словами. Над тем, что я была ""хорошей женой"". Будто это какая-то шутка, будто мои тридцать лет рядом с ним — это что-то, над чем можно посмеяться.
Я вцепляюсь в край стола свободной рукой, потому что пол под ногами начинает качаться. Во рту пересыхает, а в груди растекается холод, который не может унять даже жар, поднимающийся к щекам.
