Оперативный псевдоним

Судя по поведению провожатого, размерам и обстановке кабинета, его лощеный хозяин являлся очень большим начальником, и Макс решил, что сейчас его судьба наконец определится. Но он поторопился.

– Здравствуйте, Макс Витальевич! – привстав, крепко пожал ему руку Паклин – моложавый мужчина лет тридцати; пяти с подтянутой фигурой и быстрыми движениями. Он был одет в местную униформу – черный костюм, белую рубашку и черный галстук. Если заглянуть под стол, наверняка обнаружатся черные туфли. – Я инструктор Международного отдела Центрального Комитета. Судя по тому, что вы здесь находитесь, вы успешно прошли все проверки и испытания. Поэтому я задам вам только один вопрос: доверяете ли вы партии?

– Конечно, доверяю! – горячо откликнулся Карданов, понимая, что основную роль играет не сам ответ, прогнозируемый на все сто процентов, а его искренность, правдивость и эмоциональность.

– А как вы относитесь к братским компартиям зарубежных стран?

– Очень хорошо!

– Иного я и не ожидал, – удовлетворенно кивнул Паклин. – Сейчас мы пройдем к заведующему сектором товарищу Пачулину Виктору Панфиловичу.

Название должности и фамилию он выделил особым тоном и, заметив, что на Макса все это особого впечатления не произвело, несколько огорчился.

– Товарищ Карданов, очень редко рядовой член партии попадает в это здание, в кабинет к инструктору ЦК. Но быть принятым заведующим сектором... Такой чести удостаиваются единицы. Товарищ Рябиненко может подтвердить.

– Это точно, лейтенант, – впервые подал голос генерал армии.

– Я понимаю, – заверил Макс. – Просто я волнуюсь.

Универсальное и очень благородное объяснение, потому что чиновнику любого присутственного места приятно, когда люди волнуются на приеме.

– Хорошо, – чуть заметно улыбнулся инструктор, но тут же построжел лицом, встал и осторожно снял трубку одного из доброго десятка телефонных аппаратов. – Докладываю, Виктор Панфилович, товарищи Карданов и Рябиненко у меня. Есть!

В очередной раз Макса поразило, как разговаривал Паклин: стоя навытяжку, хотя неведомый Виктор Панфилович заведомо не мог его видеть. Что это – въевшееся в плоть и кровь понимание субординации? Неосознанная демонстрация верности и уважения? Искреннее признание верховенства собеседника? Намертво вбитые правила партийной дисциплины? Или просто идиотизм? Последнее предположение он тут же отверг: идиотизм иррационален и вряд ли мог насаждаться в столь серьезном учреждении. Скорее это слепая вера, обожествление руководства, партийная преданность.

– Вы можете быть свободны, – обратился Паклин к генералу. – А вы пройдите со мной."

"Они пешком преодолели два лестничных пролета.