Дни нашей жизни

Я промучился весь день, но и на следующее утро проснулся с той же головной болью и теми же тревожными мыслями.

В конце концов я позвонил бабушке.

– Я хочу с ним увидеться.

Родителям я ничего не сказал. Когда бабушка купила нам два билета на хоккейный матч, они очень удивились."

"– Давно тебя интересует хоккей? – спросил Слава.

– Просто по телику увидел, стало интересно, – небрежно ответил я.

Это и был сговор. Наша общая с бабушкой тайна.

Сидя на трибунах стадиона в ожидании игры, я чувствовал себя одновременно и счастливо, и несчастно. Мне казалось, что я предатель. Мысленно я представлял, как мой отец, именно он, забьет шайбу в ворота, а потом громко объявит, что посвящает этот гол своему сыну, то есть мне, потому что сегодня сын в первый раз пришел к нему на игру. Вот бы он и правда так сказал. Если бы это происходило в кино, так бы оно и было…

Но тут же одергивал себя: «Зачем мне другой отец? Разве мне мало своих родителей, разве я не люблю их?»

С трибуны отца было не разглядеть. Все игроки выглядели одинаково, да еще и были в шлемах, но бабушка сказала, что отец играет под номером 43, а потому я наблюдал не за игрой, а только за его спиной с заветными цифрами. Так что даже и не знаю, понравился ли мне хоккей. Наша команда, кстати, выиграла, но меня это почти не волновало.

А мой отец не забил ни одной шайбы, поэтому и не посвятил мне гол.

После игры мы с бабушкой долго ждали его в вестибюле. Я нервничал: понравлюсь ли я ему? Будет ли он рад, что его сын – именно я? Все-таки я ничего не знаю о хоккее и вообще о спорте, вдруг он будет разочарован и не захочет со мной говорить?

Это было неприятное, муторное волнение, от которого обычно тошнит.

Наконец он вышел: в красно-белом спортивном костюме с надписью Russia и спортивной сумкой через плечо. На лице у него было несколько заживающих и свежих ссадин. Он был отталкивающе симпатичен – это странно, но мне он показался именно таким. Приятные черты лица сочетались в нем с чем-то неуловимо подлым.

Было видно, что ему неловко и он тоже не знает, как себя со мной вести. Эту неловкость он пытался скрыть за улыбкой и нарочито веселым тоном.

– Привет! Никита, да? – Он протянул мне руку.

Я не пожал ее. Ответил:

– Микита. Через «эм».

– Извини, по телефону неправильно услышал.

Я на секунду сжал его руку и тут же отпустил.

– А я Игорь, – сказал он. – Вот. Папа твой…

Это так неестественно звучало, что мне стало в сто раз хуже. Что я здесь делаю? Почему я на это согласился?

Тут бабушка положила руки мне на плечи.

– Ну, вы давайте, пообщайтесь, а как закончите – позвони, и я тебя заберу, хорошо?

Я ничего не ответил. А молчание взрослые всегда воспринимают как согласие.

На улицу мы вышли втроем и там разошлись: бабушка, помахав рукой, пошла в одну сторону, а мы с Игорем – в другую.