Бабий ветер

Он, помнится, оторопел и несколько мгновений не знал, что сказать. Потом произнес, внимательно меня разглядывая:

– Вы уверены, что хотите именно здесь? У нас там дальше по маршруту…

– Да, да! – Я нетерпеливо махнула рукой, обрывая его, и кинулась разыскивать свою сумку в свалке багажного отделения. Он подошел и стоял рядом, пока я ворочала чужие сумки и чемоданы.

– Вы все же подумайте, – неуверенно проговорил он. – Здесь вряд ли найдется…

Я схватила сумку и пошла прочь. Уже из окна бара видела, как автобус валко повернул за бензоколонку и вырулил на шоссе.

И пошел полоскать меня «Бабий ветер» по сусекам и углам этого глухого чужого края…

* * *Ты вполне можешь спросить (и люди спрашивали), почему, собственно, я не вернулась домой? Зачем приговорила себя к вечной отсидке на чужбине – да так, что сейчас, спустя чуть не четверть века, я уж и не понимаю, не чувствую, где дом, где чужбина, где свои, а где чужие. Думаю, точно так и те сахалинские профессора, отбыв свои страшенные срока, боялись вернуться по домам, остались в местах отбывания: боялись не застать свою жизнь там, где ее покинули.

Понимаешь, проходила неделя за неделей, месяц за месяцем, и я научилась понимать и даже заставила себя поверить, что Санька здесь нет. Здесь. Нет. Но домой возвращаться боялась. Я боялась, что и там его может не оказаться."

"Сейчас не могу себе простить, что в оцепенелом горе, в безуспешной своей битве с драконом тоски я покинула своих стариков. Не позабыла – нет, конечно. Но звонить не получалось. Однажды позвонила из Торонто и минут десять молчала под папины выкрики: «Доця!!! Шо ты молчишь?! Вякни хоть слово, доця!!!» – а у меня спазм перехватил горло, и я чуть не лбом колотилась о стенку, мычала, давилась, а вымолвить ничего не могла. Да, я посылала им деньги, но на открытки теть-Тани не отвечала. Понимаешь, если б она хоть пару человеческих слов написала – мол, «бедная моя доця», что-нибудь такое. А она же все малое пространство открытки исписывала стихами Эдуарда Асадова!

Два таких послания – последних – помню. Где-то у меня валяются эти открытки. «Сердцу трудно, сердцу горько очень / Слышать шум прощального крыла. / Нынче для меня не просто осень – / От меня любовь моя ушла».

«Что ж, прощай и будь счастливой, птица! / Ничего уже не воротить. / Разбранившись – можно помириться. / Разлюбивши – вновь не полюбить».

После этого я канула в небытие на полгода. В наказание, как раз в это время отец попал под трамвай – будто в небесном отделе кадров решили, что он еще не избыл своего наряда на инвалидность. И теть-Таня решила наконец обидеться на меня серьезно; а может, просто у Асадова не нашлось подходящих известию строк.

* * *…Странный был период жизни.