7
0Она аж руками замахала: «Что вы, мой муж никогда не позволит, он любит с ними “поиграть”, наматывать на пальцы…»
После нее, помню, мы с Ольгой долго между собой использовали термин «наматывать на кулаки», имея в виду небритую, немытую, мохнатую… запикивай точками или подбери уже наконец эвфемизм.
* * *…Хотя, знаешь, случались в моей богатой профбиографии и не совсем обычные эпизоды. Даже не знаю, стоит ли рассказывать и может ли тебя заинтересовать этот нетипичный и, возможно, не продуктивный для твоего сюжета случай. Расскажу!
В общем, иду я как-то утром на работу и, не доходя до цветочного магазина, вижу, как из дверей его выпархивает молоденькая монашка и устремляется дальше по тротуару. Я не то чтобы удивилась, но странновато было, откуда она взялась, – вроде в округе у нас нет женских монастырей. Разве только православный Свято-Успенский женский монастырь в Нануэте, в тридцати километрах от Манхэттена. Мы туда однажды с Лидкой ездили, просто погулять, там красиво.
И потом, меня смутил монашкин прикид, нестандартный… Она не в черной рясе была, а в балахоне серо-голубоватого цвета, препоясанном веревочкой. И шла так легко, так молодо-устремленно… Такой походкой, знаешь, не смиренной, а заинтересованной, увлеченной… Я следом шла и раздумывала о событиях, что привели ее в монастырь, нарядили в балахон, заставили жить такой вот запертой жизнью. А еще пыталась найти слово, точно определяющее нежно-голубиный, рассветный тон ее рясы.
Вдруг она остановилась, обернулась и, обдав меня ярким блеском голубых глаз, поздоровалась. Это было так неожиданно, и главное, цвет ее глаз так перекликался с цветом рясы, точно она подбирала себе конгрегацию, чтобы ряса личила.
На вид ей было лет двадцать пять или около того. Тонкая, простодушное лицо, глаза, повторюсь, удивительные, не монашкины глаза… Я даже не успела сменить выражение лица, кивнула, выдавила улыбку, слегка помедлила и пошла к салону. И она пошла себе дальше…
Я открыла дверь, отключила сигнализацию, включила везде свет и ушла в подсобку-гардеробную, чтобы сбросить сумку и надеть халат. Прошло не более пяти минут; я услышала привычный колокольчик – кто-то вошел в салон. Уже в белом своем халате я выглянула – кого принесло в такую рань? В дверях стояла та самая монашка, и с таким счастливым ожиданием – в глазах, во всем лице, – двинулась мне навстречу, что я сразу поняла, зачем она явилась. Конечно же, просить пожертвования на свою церковь. И точно: приблизилась и что-то залопотала на очень плохом английском, с каким-то неопределимым европейским акцентом. Я никогда не вслушиваюсь, на что и почему просят деньги. Папа всегда говорил: «Если человек просит, надо дать».
