1
0Пусть это техника и не легата, но в загашнике еще полно легионеров (не мог же я остаться совсем без Легиона, в Бастионе ещё хватает бойцов, да и воплощённые скоро вернутся на базу после отгула).
И вдруг из боковой двери выскакивает отряд марионеток — остатки охраны, отчаянно пытающейся перекрыть нам путь.
Возиться самому не хочется. Я лениво бросаю:
— Филины, займитесь.
— Могучий! Титан! Достойный! Витязь! Выходите! — воодушевлённо добавляет Бер.
Из наших теней вырываются фигуры — теневые птицы и его любимые «шпалы». Они мгновенно врезаются в строй марионеток, разрывая тех на части.
Бер ворчит, кивая в сторону моих птичек:
— Они же ни хрена не похожи на филинов…
— А сам-то? Титан? Витязь? Это же тощие «шпалы».
— Они стройные! — возмущается мечник, и голос его полон обиды.
— Фака, — тут же вставляет Змейка, выпуская своих удавов.
Грандбомж не отстаёт, кровавые щупальца вздымаются за его спиной, пульсируя ярко-алым светом. Одним широким взмахом он срезает десяток марионеток, те разлетаются на куски.
Я сканирую окружение. Мадам Паутина удрала на последний этаж башни, легионеры сдерживают подкрепление, которое прёт из казарм на нижних уровнях.
— Бер, Грандбомж, назад. Прикройте Легион, — приказываю я. Двое без споров разворачиваются и уходят. По мыслеречи бросаю Воронову: — Легат, жди подмогу.
— Да мы и сами справимся, шеф.
— Споришь с приказом?
— Никак нет!
— Вот и жди.
Тянусь к плечу Змейки, но по привычке натыкаюсь на её грудь, прикрытую чешуёй. Включаю легионера-портальщика (не мог же я остаться совсем без Легиона, в загашнике ещё полно бойцов, да и воплощённые скоро вернутся на базу) — и в следующее мгновение мы переносимся на последний этаж башни.
Просторный зал. Взгляд сразу цепляется за четырёхрукую фигуру в центре. Мадам Паутина в облике Горгоны. Её грудь вздымается от ярости, чешуя блестит в темноте.
Она рычит, и рычание постепенно переходит в слова. Говорит, будто на грани срыва, будто спорит с собственным отражением:
— Знаешь, король Данила, я вовсе не плохая…
К её удивлению, я спокойно киваю:
— Ты всего лишь одинокая женщина, которая сошла с ума от долгого одиночества, сидя в темноте.
Мадам Паутина усмехается, но в её оскале нет ни грамма радости.
— Я зверь.
— Зверем тебя уже сложно назвать, — отвечаю ровно. — Давным-давно ты была зверем, потом обрела разум и вожака, а потом тебе пришлось убить вожака, ведь в Первозданной Тьме он сошёл с ума и набросился на тебя, так?
Она вдруг всхлипывает, жёлтые хищные глаза блестят от влаги.
— Всё ты знаешь… Я не корю своего вожака, не осуждаю…
— Я знаю.
