0
0И тогда он закричал что есть мочи: – Я умру, если ты не вернешься, ты поняла? Я умру рядом с тобой. Нашего ребенка оставят себе индейцы, и он никогда не узнает настоящей любви, Я умру не выходя отсюда. И ты узнаешь об этом в своем времени, оно не твое, ты там оказалась случайно. Вернись, – он чувствовал, как горит горло, но голоса своего он так и не услышал.
Дым снова вернулся. Запах гниющих болот пах отчаянием и смертью.
* * *"
"– Я умру, если ты не вернешься, – кричал Бернард, и глаза открылись сами. Глубокая ночь, тишина, сестра спит, не меняя позы. Бернард. Он кричал.
– К черту, Лиля, ты сильнее и умнее меня, ты не испугалась сделать то, на что я не смогла решиться сразу. Не мало я там оставила, не мало. Будь что будет, – прошептала я, села, откусила от подсохшего гамбургера большой кусок, прожевала, запила выдохшейся колой, еще раз перечитала слова губернатора в книге, и неслышно шмыгнула за стеклянную дверь. За ней бушевал шторм.
Медсестра проснулась от стука – дверь – купе, что вела из палаты на палубу открывалась и закрывалась от порывов ветра. Защелка не была закрытой.
Она подскочила и побежала закрыть. Кровати были пусты. Обе. На подушке лежала книга. Она зачем-то прочла последний абзац на открытой странице:
«Кларисс Джениферсон привнесла огромный вклад в развитие поселения, помогла в обустройстве школ и домов для новых поселенцев с детьми. Англичанка, ставшая женой Сквонто – индейца, что прочно скрепил взаимоотношения европейцев с коренными жителями, сделала больше, чем смогли сделать, присланные королем солдаты».
И только потом она поняла, что в ванной комнате тоже тихо, и побежала к телефону.
* * *Пахло гадко дымом и почему-то смертью. Я не знала как пахнет смерть, но помнила, что дала название только одному запаху – я знала как пахнет нищета: старыми слежавшимися тряпками, что хранятся непонятно зачем, сыростью и вскипевшей заваркой.
А этот запах был смертью.
– У меня не получилось, – попробовала прошептать я, и губы тотчас же треснули. Стало сладко и вкус железа обволок рот. Боль заставила поднять к губам руку. Но в тот же момент, рука потянулась к носу, к острым как нож скулам, и резко вниз – к животу. – Боже, Боже, спасибо тебе, Боже.
– Ааа-пааа-рана-ааа, – тянулся звук, не похожий на механический, но и человеческим его было сложно назвать.
Я лежала, оглаживая живот руками. Глаза, если их открыть, сразу начинало резать. Вдруг звук затих, словно его отрезали ножницами. На лоб легла ладонь. Горячая, пахнущая сильнее, чем воздух в этой непроглядной темноте.
Потом рука потрогала руку, проследила ее движения. К лицу приблизилось что-то. Может чье-то лицо? Где я? Кто это? Страх за ребенка перекрыл все остальные страхи.
