Перегрин

— Как скажешь, — не стал я спорить и напомнил: — Потребуются две арбы.

— Тесть писал, что везли на трех, — возразил Квинт Лутаций Катул.

— По уговору треть принадлежит нам, — сообщил я. — Зачем ее возить туда-сюда, привлекать чужое внимание?!

— Приплывет тесть, с ним и решите этот вопрос, — произнес не очень уверенно претор.

— Мы уже решили и выполнили свою часть уговора, так что получим и свою часть оплаты, — отрезал я. — Если Квинту Сервилию Цепиону не понравится, мы решим этот вопрос лично с ним. По уговору будем ждать его здесь. Он должен выдать дипломы членам экипажа об окончании службы и получении римского гражданства и по десять югеров земли.

— Да, он писал мне об этом, — подтвердил Квинт Лутаций Катул.

Чтобы поменять тему разговора, я решил прояснить возникающую при упоминании его имени непонятку:

— Твой когномен у меня почему-то ассоциируется с поэзией. Ты не пишешь стихи?

— Кончено, пишу! — радостно воскликнул он, сразу позабыв о золоте. — Ты тоже любишь поэзию?

— Да, — произнес я, умолчав, что на двери моей комнаты в общежитии института висела табличка «Поэтам и крысам вход запрещен!».

Институтские рифмоплеты имели дурную привычку снестись среди ночи, а затем бегать по комнатам, чтобы прокудахтать человечеству свой шедевр, который имел ценность только в компании еще с девятью, как куриные. До утра такое важное события подождать не могло.

Римский от них ничем не отличался.

— Сейчас я прочту тебе свое последнее творение! — торжественно объявил Квинт Лутаций Катул.

Приосанившись и прочистив горло, он прокричал что-то о своей душе, которая улетела к какому-то Феотиму. Видимо, как и положено несостоявшемуся гению, был гомосексуалистом. При этом лицо поэта побагровело от напряжения, будто и в самом деле остался без души.

— Что скажешь? — закончив, спросил он и затаил дыхание.

— Очень искренне! — восхитился я.

В институте меня научили, что говорить поэту правду — смертельный поступок для одного из вас или даже для обоих. Говори, что стихи искренние: и не соврешь, в общем-то, и графоман обрадуется, и умные всё поймут.

— Приятно встретить в этой глухомани культурного, образованного человека! — обрадовался Квинт Лутаций Катул.

— Мне тоже! — не остался я в долгу.

В общем, расстались мы, по мнению поэта, лучшими друзьями.

59"

"На следующее утро пришел вилик (управляющий имения) — сухощавый грек по имени Анакреон, которого, как подозреваю, взяли на это место, благодаря поэтическому имени, и мы отправились на север, где милях в десяти от Гадеса пристали к берегу. В паре километрах от моря на холме была вилла — группа одноэтажных строений, огражденных каменной стеной высотой метра два.