Перегрин

Она учуяла нас, когда подходили к ближней башне и погавкала недолго и не заливисто. Мол, ходит там кто-то, обращаю внимание. Когда мы зашли в башню, замолкла, а потом, учуяв, наверное, запах свежей крови, залилась яростно, как на дикого зверя. Я думал, что караул башни сейчас поднимет тревогу, операция сорвется и нам придется удирать, но в дальней башне было тихо, если не считать двух переговаривавшихся между собой человек. Видимо, собака лает не в первый раз за ночь, а, может, и не первую ночь.

— Идем в открытую и помалкивайте, если будут спрашивать. Говорить буду я. Когда дам команду, убивайте быстро и тихо, — предупредил я своих подчиненных и, взяв щит и короткое копье убитого в этой башне, первым пошел к дальней.

Шагал так, чтобы меня услышали и поняли, что я не скрываюсь, что я — свой. Собака — светлая короткошерстая шавка с обвислыми ушами — встретила нас, отчаянно лая, перед началом открытой верхней площадки башни, где горел костерок, возле которого сидели два воина на чурках, поставленных на попа. Их шлемы стояли между зубьями башни, а копья и щиты — прислоненные к стене рядом с третьей чуркой, в которой торчал топор, а рядом лежали наколотые дрова. Дозорные держали в руках большие глиняные чашки, из которых потягивали какой-то напиток. Увидев нас, оба остались сидеть безмятежно, не поверив собачьей интуиции. Я отогнал нижним концом копья собачонку и вышел на площадку, на свет от костерка.

Тот, что был ближе ко мне, прикрикнул на шавку:

— Заткнись! Надоела уже! — и махнул в ее сторону рукой, будто собирался кинуть камень.

Она отбежала на сторожевой ход, но продолжила лаять, хотя и не так надрывно, как раньше.

— Доброй ночи! — поприветствовал я первым на финикийском языке, стараясь подражать карфагенскому диалекту, которому научился у Ганнона Стритана, а затем спросил: — Что пьете?

— Вино, — ответил ближний и поинтересовался в свою очередь: — Вы кто такие?

— С иольской купеческой галеры, хозяин оставил охранять свои грузы, — ответил я, подойдя к чурке с топором, будто собираюсь сесть на нее. — Пришел какой-то ваш командир, разбудил нас, приказал идти сюда, охранять ворота.

— Это Гасдрубал! — презрительно сказал второй дозорный. — Придурок сам не спит и другим не дает!

Я прислонил свой щит рядом с их, там же поставил копье. В это время следовавшие за мной галлы вышли на площадку и остановились на краю ее. Дозорные смотрели на них, то ли пытаясь вспомнить, видели раньше или нет, то ли ожидая приветствия. Я выдернул топор из чурки, придвинул ее ногой к костерку и, вместо того, чтобы сесть на нее, всадил лезвие в голову второго дозорного. Звук был такой, будто располовинил переспелый арбуз. Второго дозорного Дейти уколол гладиусом в затылок.