2
0До полотенец ему не хотелось дотрагиваться.
– Здесь все поменяли, – негромко сказала Настя, и он оглянулся. Она стояла в коридоре, в ванную не входила. – Мама с Мусей здесь все… убрали. Сразу же.
– Как же ваша бабушка без зеркала обходилась? – спросил Кирилл.
– Да она его разбила, – Настя махнула рукой, – вернее, не она, а Муся. На прошлой неделе. Сердилась ужасно, говорила, что примета плохая, что теперь что-нибудь непременно случится. И случилось…
– Чушь, – сказал Кирилл быстро, – не ерундите. Никаких таких примет нет.
– И, главное, зеркало такое здоровое было, – проговорила она и вдруг заплакала, бурно, сразу, слезы полились ручьем, – я его всегда… полотенцем завешивала, потому что оно мне… мешало, когда я в ванне сидела… Сидишь как дура и смотришь на свою красную рожу, а бабушка сказала – примета плохая…
Он не знал, как нужно утешать. Он не любил плачущих женщин и не понимал, что с ними делать.
– Зажгите свет, – велел он, – я ваши пробки посмотрю. А то выключится что-нибудь ночью, перепугаетесь.
– Где зажечь? – Она судорожно всхлипывала, утирала щеки узкой ладошкой.
– Везде, – сказал он и вышел из ванной. По очереди нажимая на белые кнопки, он выключил и включил свет во всем доме. Странное дело.
– У вас их часто выбивает?
– Что?
– Пробки часто вылетают?
– Не знаю. Нет. Это же просто поселок, здесь нет никаких… энергоемких предприятий. Кофе готов, Кирилл Андреевич.
В молчании они попили кофе из темно-синих чашек. Его бабушка когда-то мечтала о таких. У соседки Клавдии Степановны были, а у нее нет. Теперь он мог купить ей завод, который делал такие чашки, только ей не нужен был завод.
Впервые в жизни Кирилл Костромин пожалел, что она умерла и он не может подарить ей темно-синюю чашку. Он никогда и ничего не дарил никому из родных.
– Я, пожалуй, поеду, – сказал он, поднимаясь. Больше ему ни секунды не хотелось оставаться в этом доме, с его тайнами и синими чашками. – Спасибо за кофе.
– Спасибо за участие, – сказала она и не поднялась, чтобы его проводить, – в город дорогу найдете?
– Как-нибудь, – пробормотал он.
Дверь тихо притворилась за его спиной, он сбежал с крыльца и остановился, прикуривая и выжидая, когда повернется ключ.
Ключ повернулся, и он зашагал по гравиевой дорожке к своей машине, дремавшей за кованой железной решеткой.
Усевшись, он первым делом включил приемник, который бодро запел про тополиный пух, жару, июль, заглушая все связные мысли.
Ему хотелось скорее уехать, и, не жалея машину, он дал по газам, перескочил через канаву и на большой скорости пролетел тихий переулок. В зеркале заднего вида крутилась желтая пыль, и Финский залив блестел свинцовой потемневшей водой.
В темном доме пахло сухими цветами и бедой. Он голову мог дать на отсечение, что там пахло убийством.
