Флеш Рояль. Соната для Бетховена

Дина смешно морщила нос и старалась увернуться от его влажных после душа объятий, но он заводил ей за голову руки, целовал и шептал:

— Просыпайся, Динка! Просыпайся, я все равно не дам тебе спать, моя девочка.

И она открыла, наконец, глаза, и удивленно спросила чуть хриплым после сна голосом:

— Макс, почему ты пахнешь розами?

Он засмеялся, осторожно повернул ее лицо, она увидела цветы, и тогда сама потянулась к нему, обнимая, запуская пальцы в волосы, сжимая их на затылке, а потом стала целовать шею. И как она сразу распознала его слабое место? Макс не всегда позволял так его ласкать, слишком чувствительными были там прикосновения, и незачем случайным визитершам было об этом знать.

А Дина сразу поняла, она гладила руками, целовала и прикусывала, отчего у него пульсировало в висках, а сердце билось как сумасшедшее и толчками разгоняло жар по всему телу. Он поднял ее, оплел руками, и они впились друг в друга совершенно сносящим крышу поцелуем.

Никогда раньше Максим не задумывался, что чувствуют с ним женщины, они и так достаточно на него вешались. В него влюблялись, от него требовали отношений, ему устраивали сцены, и его это лишь разражало и утомляло.

А он и не думал интересоваться, его волновали лишь собственные ощущения. Если же вдруг среди них попадалась нормальная влюбленная в него женщина, он еще быстрее прекращал отношения или откупался, стараясь расстаться без скандала.

По-другому было разве что совсем давно, когда он был молодым влюбленным мальчишкой, а Лана еще была его Светкой. Наверное, он продолжал любить ее все это время какой-то ненормальной, извращенной любовью, пока не встретил Дину. Она исцелила его от той болезненной, старой и ненужной страсти.

И какой же нежной и горячей оказалась его любимая девочка!

Теперь ему было важно слышать ее сбившееся дыхание, видеть ее глаза, лицо, смотреть, как она вскрикивает и закусывает пальцы, и от этого совсем затуманивался разум, а сознание мелькало где-то в глубине неяркими сполохами.

Максим старался держаться на весу, а Дина наоборот, тянула к себе и вжималась в него, она и так давно заползла к нему под кожу и угнездилась в душе, а теперь он чувствовал в смешанном дыхании, в сплетенных телах, в разгоряченной и расплавленной коже то, над чем когда-то лишь снисходительно посмеивался — и будут двое одна плоть.

Прав был тот блаженный, что так говорил, напрасно Максим ему не верил. Они теперь в самом деле одна плоть. Просто потому что по-другому быть не может.

…Они уснули когда за окнами уже давно рассвело, после третьего захода сил не оставалось даже на душ. Максим притянул свою засыпающую девочку к себе, набросил на них двоих простынь и провалился в крепкий глубокий сон без сновидений, ощущая на шее ровное, теплое дыхание.