Флеш Рояль. Соната для Бетховена

— Почему все то, что я привозил в последний раз, так и лежит, Дина? — он смотрел сердито, и Динка вдруг подумала, а с чего она решила, что он собирается иметь с ней какие бы то ни было отношения? Замуж он ее больше не зовет, жить с ней не живет, на что она рассчитывает? — Ты что, объявила голодовку?

Динка молча стояла, прислонившись к дверному косяку, и смотрела в стенку. Может, все же свалиться в обморок, так сказать, оживить картинку? Но глядя на сердитого Максима, в обморок ей падать перехотелось. За ребенка он испугается, конечно, а потом начнет ругать ее, что она совсем обессилела и выговаривать за безответственность.

Стало очень себя жалко, а тут и слезы подоспели.

— Мне парни сказали, что ты уже три дня из дому не выходишь, — продолжал вычитывать ее Максим, а у нее уже губы дрожали, — в чем дело, Дина, тебе надо дышать воздухом!

— Надоели, — прошептала она еле слышно.

— Что? — переспросил Макс.

— Елки надоели, — повторила она, силясь не расплакаться, и тут почувствовала ощутимый удар изнутри и даже наклонилась вперед, поморщившись. А сын разошелся и хорошенько снова ее пнул, она дернулась и наклонилась ниже.

И увидела перед собой совершенно белое лицо Максима.

— Что? Что, милая, ты что, рожаешь?

Она перевела дух и покачала головой.

— Если бы. Нет, это сын твой дерется."

"У него было абсолютно растерянное лицо, она взяла его за руку и приложила ладонью к животу как раз к месту ожидаемого удара. Наследник главаря столичной мафии, похоже, сегодня решил пробивать себе путь на волю плечом. Зато лицо Максима приобрело изумленное выражение, а затем он улыбнулся, тепло и совсем по-мальчишески.

Вообще, у него был такой вид, что он вот-вот упадет на колени, но не упал, стоял, затаив дыхание и приложив обе ладони к ее животу, где измывался над матерью ее бессовестный ребенок, достойный сын своего отца.

А Дина жадно вдыхала такой родной запах Максима который впечатался навеки вечные у нее в подкорке.

Наконец, малыш угомонился, и Макс отнял руки, но никуда идти не спешил.

— Дина, тебе что, холодно? Почему ты кутаешься в плед? — он спрашивал, а она не могла уговорить себя посмотреть на него. — Почему ты босиком? Где твои тапочки или носки? — принес носки, присел на корточки и сам надел ей на ноги.

 — Убери плед, давай я добавлю тепла в доме.

— Мне не холодно, — прошептала Динка, натягивая плед повыше, — я просто, просто… Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

— Какой? — Макс выпрямился, ожидая подвоха. И она заставила себя ответить:

— Толстой и некрасивой.

Макс даже в лице изменился. Если бы он был экраном, Динка сказала бы, что по нему пошли полосы. Он заговорил, и теперь в его словах явно слышался упрек.

— Для каждого мужчины самая красивая женщина — это та, что носит его ребенка.