6
0
Я стащил с неё сорочку и она стала похожа на серебристую статуэтку. Её руки протянулись к моему вороту и быстрые пальцы начали расстёгивать пуговицы рубашки."
"Она отдавалась истово и с полной самоотдачей, а я пользовался этим бессовестно и недобро и использовал её. Для мести и для наказания. Я наказывал Волчонка, забирая у него то, к чему он стремился и Люсю, за то что она выбрала такого мудака, и самого себя за то, что почему-то никак не могу выбросить эту девчонку из головы.
А потом я перестал всех наказывать и начал просто любить вот эту живую и горячую, молодую и полную невысказанных желаний женщину.
А она рычала, раскидав волосы, и прилипала к коже кресел. Она материлась, когда я делал то, что хотел я, а не она. Она стонала и заходилась в беззвучном смехе, когда получала то, что хотела сейчас больше всего. А потом нежно целовала, гладила и ласкала меня, будто я самое сладкое и желанное блюдо из всех, когда-либо попробованных ею.
— Бедный диван, — усмехнулся я, когда у нас уже не было совершенно никаких сил и мы не могли в изнеможении двигаться.
Она лежала, опустив голову мне на колени, а гладил её волосы, и нежную кожу, и мягкие груди, и плоский, покрытый влагой живот. За окном занимался белёсый рассвет. В коридоре скрипнула и тихонько стукнула дверь.
— Не бойся, — усмехнулась Лиза. — Это Айнура. Идёт заводить тесто.
Я провёл кончиками пальцев ей по губам и она, дрянная девчонка, прикусила мне палец. Тут же тихонько засмеялась, трясясь всем телом и села на диване.
— Надо идти, — прошептала она. — Будет не очень хорошо, если Сармат узнает.
— А ты пойдёшь? — спросил я с усмешкой.
— Нет, — помотала она головой. — Не сейчас. Ты ещё слишком молод. Жизни не знаешь.
Я улыбнулся.
— Потом, — кивнула она и, обняв за шею, чмокнула в губы. — Когда-нибудь.
Мы, как разбойники, как тати в ночи, ступая неслышно поднялись по лестнице. Я хотел чмокнуть её, но она прижала палец к губам и чуть кивнула в сторону приоткрытой двери. Храпа не было.
Я подмигнул и пошёл в свою комнату. Забрался в постель и быстро уснул. Если и не с чувством выполненного долга, то с мыслью о том, что вопрос по Мурадяну снят с повестки.
Впрочем снят он был ещё не полностью.
— Да сколько спать можно! — прогремел надо мной голос Сармата.
На этот раз я слышал, как он вошёл в комнату. И то, как он уже несколько часов орал внизу на первом этаже, тоже слышал.
— Ты чего кричишь? — уселся я на постели и укутался в одеяло. — Напоил непьющего человека, а теперь куражится. Я ведь предупреждал, что мне пить нельзя. Реакция организма неадекватная.
— Знаешь, где Аджан? — прорычал Сармат.
— Да, — кивнул я.
