Охотясь на Аделин

– Н-е-е-е, – воет он, горестно растягивая гласную.

– Я тоже. – Пожимаю плечами. – Сбился со счета. Но что я точно помню, так это то, что я сломал каждого из них.

Наклоняюсь вперед, и Макс закрывает глаза, не решаясь посмотреть своему мучителю в лицо.

– Но ты первый, кому удалось сломать меня, Макс. Это я могу признать. Ты разбил меня на мелкие кусочки, когда забрал у меня Адди. Из-за тебя я перестал быть человеком.

Я выпрямляю спину.

– Знаешь, что это значит для тебя? Это значит, что во мне не осталось человечности. Сочувствия. Чувства вины. Ничего. Я могу делать это весь гребаный день, и даже когда твое тело сдастся, я просто верну тебя назад.

Из уголков его глаз текут слезы, но на меня они не действуют.

– П-прости меня, мужик. Это была всего лишь ошибка, – стонет он. – Я сделал это только из-за моего отца.

– Похитил девушку и продал ее работорговцам, ты хочешь сказать? Обрек невинную женщину на пытки, травмы и изнасилования только потому, что твой папочка умер?

К концу речи мой голос начинает дрожать, и я сжимаю челюсть, пытаясь удержать остатки здравомыслия, которые у меня еще остались. Я трещу по швам, на мои глаза наворачиваются слезы.

Он трясет головой и смущенно блеет:

– Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал.

Медленно вдыхаю и выдыхаю, восстанавливая самообладание. И киваю, принимая этот ответ таким, какой он есть. Мы оба знаем, что он уже ничего не может сказать, чтобы искупить содеянное.

– Все, что было нужно, это провести небольшое расследование, парень. Даже если бы ты оказался достаточно вспыльчив, чтобы угрожать мне напрямую, – это действительно могло спасти тебе жизнь.

И мою душу.

Он хлюпает носом, ему нечего ответить. И тогда я беру маленькую циркулярную пилу и завожу ее.

Я уже изрядно порезал его лицо, когда внезапно нашел пиле гораздо лучшее применение.

– Ты хоть представляешь, что сейчас могут делать с Адди, пока мы тут разговариваем? – спрашиваю я, и пряжка его ремня звенит под тихим жужжанием лезвия.

Он снова зажмуривает глаза, а я расстегиваю его брюки и стягиваю их вниз. Морщу нос. Он все-таки обмочился.

– П-пожалуйста, чувак, – всхлипывает он, к его горлу подкатывают рыдания.

Из его носа текут сопли, которые попадают в рот, и все, что я вижу перед собой, – это человека, который сожалеет только о том, что его поймали.

– Не делай этого.

Дыра в моей груди разрастается, поглощая то, что осталось от совести.

Внутри чудовища нет места душе.

Поэтому я избавился от нее.

– Ее будут насиловать, – говорю я ему, и мой голос становится все глуше от безудержной ярости. Жуткие картины преследуют меня.