Охотясь на Аделин

Я рыдаю над ее безжизненным телом, борясь с облегчением от того, что она больше не страдает, и отчаянием, что ей вообще пришлось умереть.

Сегодня умерла чья-то дочь.

И я надеюсь, что тот, кто ее любил, простит меня за то, что я забрала ее.

* * *Два месяца спустя

Я раскручиваю тюбик с красной помадой до тех пор, пока она полностью не обнажается. Аккуратно наношу ее на верхнюю губу, стараясь не выйти за контур.

Затем крашу нижнюю. Растираю краску губами.

Смотрю на свое отражение в зеркале и с трудом узнаю человека, который смотрит на меня оттуда. Под глазами черные круги, и я напоминаю себе, что перед сегодняшней встречей с Ксавьером нужно наложить побольше консилера.

Ему нравится видеть, как я измождена после того, как он меня трахает.

Меня еще не выставили на аукцион. Франческа говорит, что я уже почти готова и что, когда придет время, Ксавьер приложит все усилия, чтобы предложить самую высокую цену.

Он неофициально мой хозяин. Поэтому в течение последнего месяца Франческа разрешила ему навещать меня раз в неделю.

Сегодня четвертая ночь с ним. После нее я свернусь в клубок, а Рио будет приводить меня в порядок.

Ксавьеру нравится пускать кровь, и теперь, когда я, в сущности, уже его, ему разрешают оставлять на мне следы. В пределах разумного, говорит Франческа, но, откровенно говоря, есть ли вообще что-нибудь разумное в этом безумии?

Смотрю на помаду и гадаю, что возбуждает Ксавьера – цвет моей крови или ощущение того, как его нож пробивает тонкий слой кожи?

Я роняю руку и нахожу в зеркале свои карамельные глаза.

Когда я в последний раз искренне улыбалась? Кажется, в последнюю ночь, когда я была с Зейдом. Сколько времени прошло с тех пор? Вроде бы сейчас январь, а та ночь была вскоре после ярмарки «Сатанинских связей».

Я пропустила свои первые праздники с ним. День благодарения, Рождество и, возможно, его день рождения, хотя я даже не знаю, когда он. Моим новогодним поцелуем стал член Ксавьера в моем горле, и если раньше у меня не было желания покончить с собой, то теперь оно появилось.

Что же сказал тогда Зейд, чтобы заставить меня улыбнуться? Это было что-то смешное, но я уже не помню, что именно. Помню только, что он смеялся, пока я отчаянно пыталась придумать ответ. И помню, как предательски поджались мои губы, как я ни старалась сдержать улыбку.

Жаль, что я пыталась сдержать ее тогда. Потому что сейчас я не знаю, способна ли я еще на такую улыбку.

Мышцы на моем лице дергаются, когда я с усилием поднимаю уголки рта вверх, растягивая его вширь и обнажая все зубы. Но, как бы я ни старалась, улыбка все равно не трогает мои мертвые глаза. Она неестественная. Неуклюжая.

Жуткая.

Я разглаживаю лицо, размышляя о том, как снова научиться улыбаться.

– Боже, Адди, – шепчу я. – Ты ведь знаешь, как это делается.