3
0
— Понадобились, — ну не могла же я врать прямо здесь, в регистратуре. — Я хотела ознакомиться с ходом лечения Алексея.
Игнатьева приподняла идеально подведённые брови, чем-то напомнив мне заведующую отделением Елену Павловну, примерно так же отреагировавшую на мою просьбу рассказать о лечении Лёшки.
Да они что, сговорились тут все?
— А… позвольте узнать причину вашего интереса?
— Извините? — заморгала я. — Ирина Васильевна, Алексей — мой сын. Какая ещё причина вам нужна?
Игнатьева кашлянула, покосилась на застывших у экранов компьютеров девчонок из регистрации:
— Конечно.
Уже по тому, с какой безукоризненной вежливостью мне это было предложено, я понимала — разговор наш будет по большей части пустым.
Но моя тактика сейчас — привлекать к себе как можно меньше внимания. Что и без того было сделать не так уж легко.
Мы с Игнатьевой покинули кабинет, и по её напряжённым плечам и ненатурально ровной спине со сведёнными лопатками я понимала, что она готова встретить меня во всеоружии. Только бы не вздумала новыми вопросами меня забрасывать.
Впрочем, свой главный и непробиваемый аргумент я ей выложила. Других объяснений особенно и не требовалось.
— Видите ли, вся документация, связанная с лечением Алексея, находится в непосредственном ведении вашего мужа. Егор Михайлович никому не доверил бы вмешиваться… к тому же, вы должны понимать, случай в своём роде уникальный и предмет пристального внимания. На основе имеющихся документов планируется диссертация и наработки по патентованию нескольких препаратов. Всё это очень непросто и…
— Ирина Васильевна, меня не интересуют ни диссертации, ни патенты.
Кажется, она не ожидала от меня такой настойчивости. Конечно, все привыкли видеть во мне мать спасённого ребёнка, с обожанием заглядывавшую в рот его спасителю и всем причастным. Ни слова поперёк, во всём послушна и готова пойти на любые условия, только бы с сыном всё было в порядке.
— Нина Евгеньевна, боюсь, без прямого одобрения Егора Михайловича мои руки целиком и полностью связаны. Тут необходимо его одобрение, Даже в случае с вами.
Она искренне посчитала, что и эту откровенную чушь я проглочу…
Мы стояли посреди пустовавшего коридора, а за окнами снова хлопьями валил снег. Беззвучно и неотвратимо.
И так же беззвучно что-то внутри меня ломалось и лопалось.
Должно быть, терпение. И желание играть по чужим правилам.
Впервые в жизни я планировала схитрить. Осознанно и на сто процентов намеренно.
Ни малейшего сомнения не возникло.
Потому что от моей хитрости сейчас, возможно, зависела жизнь моего сына.
