Зеркало Лукреции Борджиа

Вы решили избавиться от ребенка против моей воли. Глеб велел Анне Ивановне накапать мне в сок лекарство. Анна призналась, за то я ее и уволила. Тебе так нужен этот Несвицкий, что из-за этого ты готов был убить собственного внука?

– А ты не считай меня круглой идиоткой! Ты хоть слышишь, что я тебе говорю? – Людмила уже кричала и чувствовала, что еще немного, и она окончательно сорвется – завизжит, станет кататься по полу.

Только воспоминание о крошечной беспомощной девочке дало ей силы взять себя в руки. Она сжала зубы так сильно, что они заскрипели, потом глубоко вдохнула воздух.

– Мила, – сказал отец вполголоса, – нам обоим надо успокоиться.

– Я спокойна, – отчеканила Людмила, – я совершенно спокойна. Ты можешь сколько угодно говорить, что я все придумываю, я не стану тебе ничего доказывать. Ты прав в одном: не с моим лбом прошибить эту стену, что вы создали вокруг меня.

– Послушай, – заговорил отец, – я никогда не заставлял тебя ничего делать силой. Я просто объяснял, чего в данный момент требует от тебя семья.

– Семья, – горько усмехнулась Людмила, – не говори этого слова, ты не знаешь, что это такое! Ты всегда умел меня убедить, не принимая возражений.

Но сейчас, когда я впервые проявила неповиновение, вы решили вопрос по-своему.

– Я со всей ответственностью заявляю, что не давал тебе никаких лекарств! Никаких! – Отец смотрел набычившись и тяжело, хрипло дышал.

– Ты хочешь сказать, что Глеб сделал это, не посоветовавшись с тобой?

– Он бы не посмел, – против воли отец включился в неприятный разговор.

– Вот именно, стало быть, ты велел ему! Вы оба – монстры! Я теперь боюсь оставаться в этом доме!

– Не глупи! – Отец смотрел на нее в некоторой растерянности, он никогда не видел свою дочь такой решительной и непримиримой.

И тот факт, что Анна Ивановна, проработавшая у них больше двадцати лет, прислуга, которой он до некоторой степени, но доверял, ушла из их дома, ничего не объяснив и даже не попросив расчета, тоже о чем-то говорил.

Своим обостренным чутьем Михаил Николаевич Соловьев чувствовал, что в семье происходит что-то непонятное, а все непонятное его пугало. Да тут еще неприятности, большие неприятности в делах. Его положение – такое, казалось бы, прочное, которое он тщательно и терпеливо создавал многие годы, кажется, пошатнулось.

Соловьев был умным человеком. Умным и осторожным. Он никогда не светился попусту и не лез на рожон. Он медленно, но верно создавал систему связей, он опутывал ими городских чиновников высшего ранга не как паук, а как шелкопряд. Таким образом, все они потихоньку оказались в его коконе, хотя и не подозревали об этом. Внешне он занимал скромный пост председателя городского Комитета по финансам, а на самом деле был едва ли не главнее самого губернатора.