Замуж за незнакомца

Перед глазами всё кружится в жутком вихре, тошнота подкатывает к горлу, и кто-то помогает перевернуться на бок, умоляя быть осторожнее. Очень знакомый голос, от него теплее становится. Я пытаюсь рассмотреть своего помощника, но слишком плохо. Только детали могу выхватить, но их слишком мало, чтобы сложить целую картину.

– Ты ангел? – спрашиваю, облизывая пересохшие губы, щурюсь, вглядываюсь в белое пятно, принимающее зыбкие контуры человека. – Если ты ангел, приведи мне Тину, тогда я поверю в бога.

– Спи, Раевский, – горячее дыхание щекочет щёку.

– Тина, – улыбаюсь, срывая с губ запёкшиеся кровавые корки.

 – Ты пришла.

Мне надо коснуться её, нужно понять, что ей ничего не сделали. Я должен убедиться, что до Тины никто не успел добраться. Но слабость разрыхляет суставы, обездвиживает. Делает меня тяжёлым и неповоротливым.

– Спи, Кир, пожалуйста.

– Я тебя защитил, – вырываю рваные слова, царапаю горло.

– Кир… не думай ни о чём. Я рядом, Раевский, просто спи уже наконец!

Я почти ничего не чувствую, кроме горячей ладошки на своей руке. Тёплая, она меня успокаивает. Где нахожу в себе силы, но переплетаю наши пальцы, сжимаю слабо, а Тина гладит меня по плечу и тихонько что-то бормочет.

– Ты – лучше всякого обезбола, – выдавливаю из себя прежде, чем снова вывалиться за грань реальности.

“Ты – лучше всякого обезбола”, – даже спустя несколько часов я слышу хриплый болезненный голос, он шелестит в голове, не оставляет в покое.

Я смотрю на спящего Кирилла, прислушиваюсь к своим эмоциям. Не перестаю гладить его покрытую мурашками руку, она горячая, и это меня беспокоит настолько, что зову врача.

– Он горит, – говорю полноватому лысеющему мужчине в белом халате, а он, резвый и прыткий для своей комплекции, мчится в палату Кирилла.

Будто ураган внутрь врывается, меня оттесняя, и в комнате вдруг становится тесно и душно.

Чувствую себя лишней, хотя имею полное право тут находиться. Но время передать заботу о муже специалистам, а не под ногами путаться.

Обнимаю себя за плечи, выхожу в коридор. Там охрана и Маша, бледная и сосредоточенная, прямая и полная достоинства. Она смотрит в одну точку, а будто бы вглубь себя. Что там видит эта стойкая одинокая женщина? О чём думает? Какие картинки мелькают перед глазами? Не знаю, но кажется, внутри Маши слишком много тяжёлых секретов и незаживающих ран.

Может быть, она снова переживает тот самый страшный для каждой матери момент, когда твой ребёнок умирает, а ты ничем не можешь помочь, ничего с этим сделать? И остаётся только принимать новую уродливую реальность и попытаться не сойти с ума.

За всё время, что мы в больнице, Маша ни одного слова не сказала, только губы почти в кровь искусала.