Чёрная сова

Обычно Сева был сдержан и терпелив, как всякий математик по складу характера, а тут норовил выхватить руками кусок мяса со сковородки — и выхватил, но уронил на пол. Так не побрезговал — поднял и запихал в рот. Терехов поставил перед ним сковородку и дал ложку. Напарник схватил её и, ни на мгновение не отводя взгляда от пищи, стал есть, не жуя. Тушёнка была ещё советская, с настоящим волокнистым мясом, и застревала в горле. Он давился и глотал.

— Ты сколько дней не ел? — спросил Андрей, вспомнив несчастного туриста.

Сева показал сначала два пальца, затем развернул третий и, поразмыслив, добавил четвёртый. Для математика такая погрешность была непростительной. В минуту он оприходовал всю сковородку и как-то быстро увял.

— Андрей... Если бы ты знал, где я был! Нет, Индийский океан ни при чём. Расскажу потом... Я посплю — и на работу.

Такой крайней самоотверженности раньше тоже не наблюдалось. Напарник утёр засаленный рот и сунулся на царское ложе, двигаясь замедленно, как ленивец. И только когда заполз на спальный мешок, Терехов увидел, что на босых ногах у него измочаленные летние туфли, из которых уже пальцы торчат. Андрей заботливо разул его и укрыл второй половиной спального мешка.

Он не стал дожидаться, когда Сева выспится и придёт в рабочее состояние: если не ел четыре дня, то и не спал столько же. И возбуждение его — результат крайней усталости, а ощущение счастья оттого, что достиг цели и вернулся на Укок. Андрей собрал инструменты и отправился в одиночку добивать привязку оставшихся на точке объектов. Неизвестно, что станет с дезертирами, надолго ли Репьёв погрязнет в разборках с ними, однако должен прислать «Урал», дабы перетащить кунг на новое место."

"Терехов уже несколько лет мечтал: когда подрастут сыновья, брать их с собой в поле. Егору нравилась работа отца, и он рвался за ним в тундру, однако Куренков запретил брать с собой подростков до четырнадцати лет, поскольку не хотел за них отвечать. А старший сын буквально бредил будущими походами и готовился поступать в Томский топографический, тогда как Никита тяготел к отцовской же, но несостоявшейся профессии военного, и эти пристрастия сближали и одновременно разобщали их. Младший ждал возраста, когда принимают в Суворовское, и, бывало даже, с подростковым максимализмом корил отца, что тот, закончив Голицинское, не служит в армии. Иногда его щепетильность в этом отношении пугала, и Терехов остро ощутил её здесь, на Укоке, когда услышал от Репьёва серьёзное заявление о беззаветной службе Родине. По характеру первенец никак не мог быть Жориным сыном — напротив, более подходил младший, с детства таскающий гантели, бегающий кроссы и чистивший ботинки.