3
0Темнота наконец-то вразумляла, что они ночуют на кладбище и что тут ночью возможно всякое, да ещё подогревали друг друга ходившими на Укоке страшилками и слухами. Бывало, что нагоняли на себя такого ужаса, что в поисках защиты прибегали к топографам. Те, кто привозил с собой батареи пива или водки, храбрились, но к утру от того же неуёмного страха выпивали все запасы и потом страдали синдромом похмелья без всякого мистического участия духа плато Укок.
Терехов нащупал выключатель, зажёг ночник и стал обуваться. Лошади человеческих духов не боялись, поэтому обычно паслись неподалёку от стана, если, конечно, подвыпившим туристам не взбредёт в голову покататься. Тем паче, что седло и узда остались на виду, развешанные на прицепном устройстве. Найдут и не удержатся от искушения погарцевать.
Он уже отвёл запоры, когда в дверь осторожно постучали, и незнакомый голос окликнул его по имени.
— Кто там? — спросил Терехов, распахнул дверь и чуть не сшиб с лестницы человека.
Скорее всего, он был из ряженых: такие приезжали на плато нечасто, но выглядели весьма красочно — в расшитых рубахах, подпоясанных кушаками, холщёвых портках и сапогах. Кто поскромнее, привозили наряды с собой и здесь уже облачались, водили хороводы, пели, устраивали некие ребячьи игрища, стучали в бубны и дудели в рога.
Однажды сдержанный Сева Кружилин, тогда ещё совершенно здоровый и нудный, не вынес плясок, подошёл и сказал: дескать, не гоже вести себя так в зоне покоя, то есть на кладбище. И получил ответ, будто здесь не кладбище, а место силы, и ещё посулили дать по зубам, если будет мешать отправлять купальский обряд. Оказывается, туристы приехали справлять праздник, всю ночь купались нагишом в ледяной воде и палили костры.
На лестнице оказался юноша лет двадцати, худой и длинный, нарядом напоминающий лубочного Петрушку, даже портки красные.
— Выходи, Андрей! — тоном Сорочинского ярмарочного зазывалы провозгласил он. — Время ли спать, когда волшебная ночь! Приглашаем к нашему костру!
Украинский акцент и распев были знакомы, поскольку на Ямале работали бригады хохлов из Харькова, Чернигова и даже знаменитой Диканьки.
— А ты кто? — спросил Терехов.
Панибратство незнакомых людей, даже наигранно весёлое, его коробило и вызывало чувство неприятия. Следовало бы давно привыкнуть к правилам гражданской жизни, однако в мозгу гвоздём сидело понятие об офицерской чести, навечно вбитое в училище.
Этого украинского Петрушку ничто не смущало.
— Иван-царевич! — представился он. — Зашёл на огонёк! Позвать на праздник!
Обликом и гримасничанием он более походил на мультяшного Ивана-дурака.
— Спасибо, некогда по гостям ходить, — пробурчал Андрей.
