Выбирай

Бледная, как полотно, совершенно не похожа на ту жизнерадостную Ташу, что мы видели летом. – Тебе нужно отдохнуть, малышка. – Кладет ладошки мне на плечи, но я машу головой и поджимаю губы, сглатывая рвущийся из груди стон.

– Не уйду! Не оставлю его одного. Я с ним… хочу… – страшные слова крутятся на кончике языка, а еще более страшные мысли в моей голове.

Если он умрет, и я умру. Умерла бы… но во мне растет жизнь, и я не могу так. Я… не смогу убить вместе с собой и нашего сына, который мог бы стать самым счастливым мальчиком на всем свете с самым замечательным отцом во всем мире.

Он нашел тест. Сомнений нет, потому что только так Гаевский мог узнать о моей беременности. Нашел и ничего не сказал. Знал, но ждал, когда я скажу сама. И если бы не эта авария и не проклятое завещание, которое он составил, словно знал! Чувствовал! Если бы не это все…

– Я сейчас вернусь, ладно. Тебе надо отдохнуть… – отступает Таша и скрывается за дверью. Наверняка пошла за врачом, который заставит выпить успокоительного и уснуть. А проснусь я уже только тогда, когда его не станет. Это жестоко, но, как любит твердить здешний врач, правильно. Для растущего малыша лишний стресс – лишний риск.

Тянусь ближе к замершему на кровати мужчине. Возможно, это мой последний шанс сказать все, что не успела и что должна была сказать…

– Гаевский, – рваный выдох, и сквозь пелену слез мне все-таки удается вымучить улыбку. Глажу пролегшие на лбу морщинки, нос, скулы, покрытые щетиной и губы, что так любили и целовали. Что навсегда останутся для меня самыми желанными и недоступными. – Знаешь, когда ты появился в моей жизни, что-то… незримо стало меняться. – Из пересохшего горла с трудом пробивались слова, но я обязана сказать. Врачи говорят, что человек в коме способен слышать… и я хочу, чтобы Гай услышал меня. Мой Гай.

– Наверное, я влюбилась. В тебя. С первого дня. Но боялась, – да, это я поняла достаточно давно. Сколько бы я не сопротивлялась и не пыталась “дружить”, он всегда был моим личным мучителем. – Я… не знаю, слышишь ли ты меня, Макс… – всхлип, – я люблю тебя. Любила всегда. И всю жизнь буду жалеть, что осознала и сказала тебе это так поздно… Ма…кс… Гордость и упрямство всегда брали верх над твоей глупой дурой Кати, но я… Любила. И люблю. И буду любить… нашего с тобой малыша.

Прикрываю глаза ладонью, стирая слезы градом.

– Это сын, Макс. Врач сказал, что все хорошо, и… – запинаюсь, всхлипывая и глотая слезы, – что там растет маленький богатырь. Артемий… Максимович Гаевский, – наклоняюсь к неподвижному любимому мужчине, к его колючей щеке и прикладываю дрожащие губы, роняя горькие слезинки на его безмятежное лицо. – Наш сын вырастет и обязательно узнает, какой у него отец.

Я ощущаю ужасную слабость и понимаю, что на грани.