Выбирай

Я ужасно боялась, что не увижу его там. И не увижу его вообще. Мало ли, что могло произойти за эту неделю. Тогда, на выставке он был в бешенстве, он был зол и обижен. А что, если Гай уехал? А как же я?..

Но, когда такси остановилось у ворот, и я увидела его машину, а после он открыл дверь, растерянный и удивленный, словно камень свалился с моих плеч, и реветь хотелось уже от облегчения. Сил молчать больше не осталось.

– Я люблю тебя, Макс, – говорю, хотя голос дрожит, руки трясутся. Меня всю трясет то ли от страха, то ли от холода, но я не отступлю. Не уйду, не отдам его никому.

С мокрого платья и волос ручьями вода, руки покрылись мурашками, но я не обращаю на это никакого внимания.

Один, маленький и неуверенный по направлению к любимому мужчине. Тяну ладошку к его губам, и он отмирает. Макс хватает меня и прижимает к себе что есть сил, с грохотом захлопнув дверь, отрезая нас от бушующей на улице грозы. Утыкается носом мне в висок, его грудь вздымается от тяжелого, мучительного вздоха, и он сжимает руки на моей талии сильней, обнимает крепче, согревая своим теплом.

– Люблю, детка, – тихо шепчет на ушко.

Слезы снова катятся по щекам, и я нахожу его губы, сладкие и желанные. Целую. Наконец-то прижимаюсь к его губам с привкусом виски своими изголодавшимися по его ласкам, упиваясь их невероятной нежностью. Щекочась о колючую щетину, запускаю ладошку в волосы, сжимаю и слышу тихий стон.

– Ты замерзла… – шепчет Макс, отстраняясь и обхватывая ладонями мое лицо, заглядывая в глаза, пробегая подушечками больших пальцев по губам. – Ты вся дрожишь… – шепчет, целуя в нос.

Почему шепот, ведь мы одни в огромном доме? Но так интимней, так таинственней и волнительней в тысячи раз.

– А ты согрей… – все, на что хватает моих сил и смелости. Прямо глядя в его изумительно синие, как ночное небо, глаза. Не боясь показаться странной или глупой.

Сбрасываю туфли и, приподнимаясь на носочки, тянусь с очередным поцелуем к его губам. И нас накрывает. Дикая, безумная, сжигающая страсть. Когда нет сил отстраниться друг от друга, когда нет возможности прервать наш жаркий и жадный поцелуй.

Словно два обезумевших человека, скидывая торопливо дрожащими руками одежду и прокладывая дорожку из отлетающих вещей, мы, не разрывая поцелуя, вваливаемся в гостиную. Мой язык в полной его власти, мое тело, руки, ноги – я вся – в полной и безоговорочной власти Гаевского. Легкие горят от нехватки кислорода, а внутри все пылает. Желание, первобытное, накрывающее с головой, лишающее рассудка, ноет и требует выхода, скручиваясь тугим узлом.

Я будто в сладком дурмане не замечаю, как мы оказываемся на полу перед пылающим камином, как Макс нежно и аккуратно укладывает меня на мягкий ковер и уже дерганно и нетерпеливо наваливается сверху.