0
0Потом не услышу звонок. А потом настанет день, когда я не захочу ехать к тебе, видеть тебя, обнимать, касаться…Тогда я стану свободной. Тогда моя любовь умрет, оставив за собой лишь шрамы, но и они пройдут. Все проходит, если не питать, а то, что ты даешь…мне этого уже мало.
Адам хмурится слегка, глаза — дыры; в них плещется снова столько всего…но это правда. Прости, малыш. Это правда…
— Однажды… — проглатываю сухую таблетку, — Я встречу другого мужчину, и он не будет тобой, но это не значит, что будет плохим. Он не будет меня обижать. Он никогда не скажет, что трахать кого-то — это не измена, потому что не захочет никого, кроме меня.
Бросаю на него взгляд, но сразу увожу, потому что мне больнее оттого, что я вижу перед собой.
Но как же я? Где я в этой истории? Герда, которая продолжает бежать по льду босая? Или Герда, которая наконец-то думает о себе?
Резко распахиваю дверь, и солнце бьет прямо в глаза. Щурюсь. Ты всегда щуришься, выходя на свет, после кромешной тьмы. Ну или когда понимаешь, что иногда нужно выбирать себя, а не того, кто никогда не поставит тебя на первое место.
— Оставайся в своей тьме со своими тайнами, Адам.
«Тебя не отпустит, если это судьба»
Всю дорогу до дома я рыдаю безжалостно и горестно. Лежа на заднем сидении, с привычным сопровождением — Ваха крутит баранку молча. Наверно, привык. Это не впервые. За тринадцать долгих месяцев он столько раз видел мои слезы, что впору, наверно, платить, как личной жилетке. Пусть он никогда не реагирует, пусть и делает вид, что ничего не происходит, но его тихое присутствие как-то облегчает. Наверно.
Но сегодня многое меняется…слова, которые надо было сказать раньше — сказаны; солнце, которое я так долго не замечала — светит и греет.
— Я знаю, что он может быть мудаком.
Поднимаю глаза, но он не оборачивается. Пальцем только постукивает по рулю, будто ничего не говорил. Но он еще не закончил!
— Мои слова, наверно, и смысла не имеют, но мне сложно смотреть на то, как…рушится что-то, что впервые имеет значение.
— Все уже рухнуло.
