В тайге ночи тёмные

Он всегда так делал… ему нравилось ощущать себя главным, движениями он буквально приказывал, принуждал подчиняться, а она всегда слушалась. Так и сейчас. Руки Лиза машинально закинула за голову, на что Соколов растерянно усмехнулся. Черт побери! Он это помнит! Именно это движение! Именно этих изящных рук!

— Сегодня, — пробормотала с испугом в глазах, — я твоя…

— Не только сегодня, — опустился на нее, и в следующее мгновение вошел до самого упора. Терпеть сил уже не было.

А с губ Лизы сорвался стон, она обхватила его ногами, обняла за шею и прежде, чем всему случиться, заглянула в глаза, в которых прочитала смятение и одновременно дикое желание.

Только этим их ночь отличается от прошлых — смятением. И чтобы не расплакаться, скорее поцеловала Евгения. Каждое движение мужчины расползалось по телу болезненным удовольствием, его частое дыхание, сила рук, с которой держал ее, заставляли целовать Соколова яростнее, отчаяннее. А он отвечал тем же, проникая в нее с таким напором, что Лиза уже не могла сдерживать стонов, правда, заглушала их, уткнувшись лицом мужчине в шею. И вдруг Евгений почувствовал, как ее мышцы начали активно сокращаться, ощутил обилие влаги, после заметил, с какой силой она сжала пальцами простыню, а главное, услышал слова, произнесенные тихим обессиленным голосом: «Ненавижу тебя…». И перед глазами случилась яркая вспышка.

Воспоминания вернулись разом, будто кто-то взял и убрал ширму, за которой они находились все это время. Соколов тогда резко остановился, посмотрел на неё… Лиза лежала с закрытыми глазами, тяжело дышала, то и дело покусывала губы. Лиза! Его Лиза… Сбежавшая от него четыре года назад…

— Лиз, — заставил открыть глаза…

— Что? — повела ладонями по могучим плечам.

— Ничего, — и накрыл ее губы своими.

Всего несколько быстрых движений и Соколов поспешил выйти из нее, а на живот девушки хлынула горячая сперма.

— Тебе было не больно? — коснулась швов.

— Нет, — продолжал целовать лицо, шею.

— Хорошо, — и убрала от него руки. — Мне надо в душ.

— Да… — заглянул в глаза, которые снова смотрели на него с неприязнью.

Соколов поспешил подняться. Он взглядом проводил Лизу, а когда за ней закрылась дверь, наконец-то позволил себе эмоции, настоящие эмоции — молчаливый смех и слезы.

Это были первые в его сознательной жизни слезы. И слезы не радости, не счастья, а паники, злости и отчаяния.

Соколов так и не сомкнул глаз до самого утра, все сидел на кровати, смотрел на покачивающиеся на потолке тени, прислушивался к звукам за окном. Мозг готов был взорваться, но Евгений продолжал прокручивать в голове каждое слово, сказанное Лизой за все эти дни.

То, что она его ненавидит, теперь ясно и понятно. И ненавидит оправданно. Но! Паша! Он ведь копия его отца.