Театр теней

 — Он улыбнулся. — Мне кажется, убийца ведет вполне нормальную жизнь, очень может быть, что он преуспевающий человек, ведь никто не сомневается, что он умен, а убийство для него — просто способ расслабиться, «выпустить пар». Что бы ни побуждало его совершать убийства, у него есть и другая возможность для сублимации своих желаний. — В классе раздался презрительный смешок: если четырнадцатилетний парень употребляет такие слова, он явно выпендривается. — Возможно, у него есть увлечение, позволяющее избавляться от агрессии. Например, бокс. Или, может быть, он практикует садомазохизм, — открытый хохот, — и получает свою порцию удовольствия без смертельного исхода.

Но время от времени в нем скапливается неизрасходованная агрессия, и он уже не может себя контролировать. Идет и убивает.

Мисс Эберлейн подняла брови и присвистнула.

— Знаешь, Джастин, по-моему, из тебя выйдет отличный агент ФБР. По-моему, ты смог проникнуть в сознание преступника.

«Вот только неизвестно, хорошо это или плохо», — подумала она про себя.

Прозвенел звонок, и ученики нехотя похлопали. Джастин улыбнулся мисс Эберлейн и направился к своей парте — учительница успела тем временем взять книги, лежавшие у него под стулом.

Ученики уже толкались в дверях; она крикнула им в спину фамилии докладчиков на завтра, затем открыла журнал успеваемости в черной обложке и вписала напротив фамилии Джастина: «Жутковато. Пять с плюсом».

В те дни, когда туман, или дождь, или снег не портили вид из окна в квартире Сэма Койна, панорама города выглядела как картина художника-реалиста. Но в ненастную погоду, нередкую для здешних мест, ровная серая дымка застилала небо Чикаго.

Сегодня ночью воздух был удивительно прозрачным — Сэм даже перестал жалеть о деньгах, потраченных на дорогую службу мытья окон; он сам был педантически аккуратен, и вызов мойщиков, в общем-то, казался излишней роскошью. Приглушенный свет тысяч ламп озарял небоскребы, высвечивая — этаж за этажом — пустое пространство уснувших офисов. С высоты тридцать девятого этажа берег озера Мичиган был едва различим; мерцающие столбики городских домов от зияющей пустоты — темных вод озера — отделяла скорее воображаемая линия. Сэму нравилась черная пустота ночного озера, он любил это ощущение бездушной глубины.

Сегодня вечером, когда он поставил на четвереньки двадцатишестилетнюю Лео Бернетт, арт-директора, то постарался толкать ее бедрами и тянуть на себя ее голову так, чтобы ей видна была та же чернота озера, которую видел он, и по ответной реакции — по тому, как плотно уперся в его бедра ее узкий таз, а голова вжалась в его ладонь — Сэм понял, что она такая же, как он, и сознает: то черное, что есть в ней, есть и в природе, и в каждом человеке.